Наша двухкомнатная квартира давно перестала быть нашей. Она превратилась в филиал больничной палаты, центром которой была комната моей свекрови, Светланы Петровны. Два года назад, после сильного стресса, как сказали врачи, её частично парализовало. Правая сторона тела была абсолютно неподвижна, речь стала невнятной, и она оказалась полностью прикована к постели. Андрей, мой муж, был раздавлен горем. Он умолял меня не отдавать маму в дом престарелых, говорил, что мы справимся, что я его единственная надежда. И я, конечно, согласилась. Что еще мне оставалось? Я любила его, а его мама — это его мама.
Так наша жизнь превратилась в строгий график. Подъём в шесть утра. Гигиенические процедуры для свекрови — дело не из легких, требующее физической силы и моральной выдержки. Смена подгузников, обтирания, переворачивание каждые два часа, чтобы не было пролежней. Потом завтрак с ложечки. Каша, протертый творожок, компот. Всё пресное, диетическое. Рядом с её кроватью стоял маленький колокольчик, и его пронзительный звон стал саундтреком моей жизни. Дзынь-дзынь — подать воды. Дзынь-дзынь — поправить подушку. Дзынь-дзынь — просто потому, что ей стало скучно. Я уволилась с работы, потому что уход требовал постоянного присутствия. Андрей много работал, приходил поздно вечером, целовал меня в щеку, устало говорил: «Спасибо, родная. Я не знаю, что бы я без тебя делал». Он заходил к матери, сидел у её кровати минут пятнадцать, держал её за здоровую левую руку, и уходил ужинать. Его скорбное лицо и благодарность были моей единственной платой. Я видела, как он страдает, и мне казалось, что, заботясь о его матери, я спасаю и его тоже. Я убеждала себя, что это временно. Что медицина не стоит на месте. Что однажды всё наладится. Какая же я была наивная…
День тянулся медленно, как вязкий кисель. После обеда — снова процедуры, потом я читала ей вслух, включала телевизор. Она смотрела на меня своими выцветшими, водянистыми глазами, и я не могла понять, что в них: благодарность или молчаливый укор. Иногда она пыталась что-то сказать своей здоровой рукой, указывая на предметы, мыча. Я научилась понимать её без слов. Это было похоже на игру в шарады, только совсем не весёлую. К вечеру я валилась с ног. Мечтала только о том, чтобы лечь, вытянуть гудящие ноги и уснуть. Но даже ночью я спала чутко, прислушиваясь к каждому шороху из её комнаты.
В тот самый день, когда всё рухнуло, Андрей позвонил около восьми вечера. Его голос в трубке звучал необычно оживлённо.
— Зай, привет! Слушай, тут такое дело… У нашего начальника отдела день рождения, мы тут всем коллективом сидим в кафе, отмечаем. Не мог отказаться, понимаешь же.
— Понимаю, — вздохнула я, помешивая суп на плите. В комнате свекрови было тихо, она дремала.
— Ты не могла бы за мной заехать через пару часиков? Я не хочу на такси, да и прогуляемся немного перед сном, если хоче-о-очешь… — концовка фразы потонула в общем гуле голосов.
— Хорошо, Андрюш. Только напиши, когда точно.
— Договорились, люблю тебя! — прокричал он, и звонок оборвался.
Я поставила телефон на зарядку. Пару часиков… значит, около десяти. Успею уложить Светлану Петровну, прибраться на кухне и немного посидеть в тишине. Эта мысль показалась мне верхом блаженства. Просто посидеть в тишине. Одной. Я приготовила всё для вечерних процедур, вошла в комнату свекрови. Она лежала, как обычно, глядя в потолок. В комнате пахло её духами, которые Андрей покупал ей каждый месяц, и чем-то кислым. Я улыбнулась ей, как всегда.
— Ну что, Светлана Петровна, будем готовиться ко сну?
Она медленно моргнула. Это был её знак согласия. Я начала свою привычную рутину. А в голове уже крутились мысли о предстоящей поездке. Не хотелось никуда ехать, но это была возможность хоть ненадолго вырваться из четырех стен, сменить обстановку. Даже ночная дорога в машине казалась маленьким приключением. Тогда я еще не знала, что эта поездка станет началом конца моей прежней жизни, моего брака, моего самообмана. Я просто меняла памперс парализованному человеку, мечтая о глотке свежего воздуха. Последний раз поправила ей одеяло, поставила стакан с водой и трубочкой на тумбочку и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Впереди у меня было целых два часа тишины. Или мне так казалось.
Я сидела на кухне, тупо глядя в тёмное окно. Чашка с остывшим чаем стояла передо мной. Тишина давила. Непривычная, звенящая. Я так её хотела, а теперь она казалась мне подозрительной. Обычно в это время Светлана Петровна либо кряхтела во сне, либо тихо стонала. А сейчас — ни звука. Может, заснула крепко? Устала за день. Я пыталась отогнать дурные мысли, но они лезли в голову с упорством сорняков. Что-то было не так. Какое-то шестое чувство, интуиция, называйте, как хотите. Это началось не сегодня. Первые звоночки прозвенели недели три назад.
Я как-то зашла к ней в комнату с подносом, а ложка, которая точно лежала на тумбочке у самой стены, оказалась на полу, у противоположной ножки кровати. Я тогда еще удивилась.
— Светлана Петровна, вы ложку уронили? — спросила я, поднимая её.
Она посмотрела на меня мутным взглядом и отрицательно покачала головой, насколько могла.
Странно… — подумала я. — Может, я сама её задела, когда выходила, и не заметила? Я списала это на собственную усталость и рассеянность. Но осадок остался.
Через неделю история повторилась с пультом от телевизора. Я всегда клала его на прикроватный столик слева от неё, чтобы она могла здоровой рукой дотянуться и хотя бы попытаться нажать на кнопки. Вернувшись из магазина, я обнаружила пульт на подоконнике. До подоконника от кровати было метра полтора. Как он там оказался? Андрей, которому я рассказала об этом, только отмахнулся.
— Лен, ну ты чего? Наверное, сама положила и забыла. У тебя такая нагрузка, голова кругом идёт. Не накручивай себя.
Его слова звучали так логично. Да, я устала. Да, я могла забыть. Я почти поверила ему. Почти. Но червячок сомнения уже прочно обосновался в моей душе. Я стала внимательнее. Я стала замечать мелочи. То одеяло, которое я идеально расправила, было слегка сбито, будто под ним кто-то садился. То книга, которую я читала ей и оставила на стуле, оказывалась на тумбочке. Каждый раз я находила этому логичное объяснение: сквозняк, сама переложила, забыла. Но количество этих «случайностей» росло. Я чувствовала себя героем дешёвого триллера, который сходит с ума в собственном доме. Или меня сводят с ума.
Апогеем стала пропажа шоколадных конфет. Я купила коробку своих любимых, спрятала их в самый дальний угол кухонного шкафа. Это был мой маленький секрет, моя личная радость. Через пару дней я обнаружила, что коробка пуста. Андрей сладкое не ест, у него аллергия. Я была в полном недоумении. И тут я вспомнила, что утром, когда убиралась у свекрови, уловила в комнате слабый, но отчетливый запах шоколада. Я списала это на то, что мне показалось. Теперь же… Сопоставив все эти факты, я пришла к выводу, от которого у самой по спине пробежал холодок. Этого не может быть. Она же… парализована.
Именно тогда мне в голову пришла идея с камерами. Я сказала Андрею, что боюсь оставлять её одну даже на пять минут.
— А вдруг она поперхнётся водой? А вдруг ей станет плохо, а я буду в ванной и не услышу? Давай поставим маленькую камеру в её комнате, видеоняню. Я буду носить с собой монитор и смогу в любой момент посмотреть, всё ли в порядке.
К моему удивлению, Андрей воспринял эту идею в штыки.
— Ты с ума сошла? Камеру? В комнату к моей матери? Это же унизительно! Она не вещь, чтобы за ней следить!
— Это для её же безопасности! — настаивала я. — Андрей, пойми, я за неё отвечаю. Я боюсь.
— Я сказал нет! — отрезал он так резко, как никогда раньше. — Я не позволю превращать наш дом в реалити-шоу.
Этот его отпор поразил меня больше, чем пропавшие конфеты. Почему он так против? Это же логично, это правильно. Любой любящий сын беспокоился бы о безопасности матери… если только… если только ему нечего скрывать.
Но я не отступила. Через пару дней я снова завела этот разговор, на этот раз более настойчиво. Я сказала, что если он не согласится, я не смогу больше нести эту ответственность. В конце концов, он сдался, но с таким видом, будто я заставляю его совершить преступление.
— Хорошо. Делай, как знаешь. Но только одну. И чтобы она её не видела.
На следующий день я купила две крошечные камеры, размером с пятирублёвую монету. Одну, как и договаривались, я установила в комнате Светланы Петровны, спрятав её в книжной полке так, чтобы был виден обзор всей комнаты и кровати. А вторую… вторую я, никому не сказав, поставила в гостиной, направив на входную дверь и коридор. Просто на всякий случай.
Первые несколько дней я чувствовала себя ужасно. Я постоянно смотрела на экранчик монитора, видя лишь неподвижную фигуру на кровати. Ничего не происходило. Она лежала, спала, ела с моей помощью. Я уже начала думать, что Андрей был прав, и я просто сошла с ума от усталости и подозрений. Какая же я дура. Бедная женщина страдает, а я тут выдумываю теории заговора. А потом настал четвертый день. Я включила запись вечером, просто чтобы просмотреть, как прошел день, пока я ходила в аптеку. И замерла. На экране было видно, как через пять минут после моего ухода одеяло на кровати зашевелилось. Потом из-под него показалась голова Светланы Петровны. Она села. Просто села в кровати, как совершенно здоровый человек. Осмотрелась. А потом… потом она встала. Встала на ноги, на обе ноги, и, слегка пошатываясь, как человек, который давно не ходил, сделала несколько шагов по комнате. Она подошла к окну, выглянула во двор. Потом вернулась к кровати, сделала несколько приседаний, покрутила руками. Моё сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я смотрела на это, и у меня темнело в глазах. Воздух кончился. Это была не больная, беспомощная женщина. Это была актриса. Актриса, которая два года водила меня за нос. Гнев, обида, ярость — всё смешалось внутри в один тугой, горячий ком.
Но это был еще не конец. Самый страшный удар ждал меня впереди. Я решила просмотреть записи и за другие дни. И нашла то, что окончательно уничтожило мой мир. Запись трехдневной давности. Андрей пришел с работы раньше обычного. Я в это время была в магазине. Он зашел в комнату к матери.
— Ма, ну как ты? — спросил он бодрым голосом.
И она ответила. Ответила ему совершенно чистым, не старческим, а полным сил голосом.
— Нормально, сынок. Устала лежать, сил нет. Эта твоя клуша меня сегодня протёртым кабачком кормила. Чуть не стошнило.
Я отшатнулась от экрана. Её голос… я не слышала его два года…
— Мам, потерпи еще немного, — сказал Андрей, садясь на край кровати. — Еще чуть-чуть, и она сама сбежит. Нервы-то не железные. А пока… вот, я тебе принес.
И он достал из портфеля ту самую коробку моих шоколадных конфет. Они сидели на кровати, его «парализованная» мать и мой «любящий» муж, и ели мои конфеты. И смеялись. Смеялись надо мной.
— Она про камеры заговорила, представляешь? — сказал Андрей, усмехаясь. — Еле отговорил. Говорит, за тобой присматривать.
— Истеричка, — бросила Светлана Петровна, дожевывая конфету. — Ничего, сынок. Мы ей покажем. Пусть побегает, поухаживает. Заслужила. Не для неё я ягодку растила.
В тот момент я умерла. Та Лена, которая любила, верила и жертвовала собой, перестала существовать. На её месте родилась другая женщина. Холодная, расчётливая и знающая цену предательству. Я выключила запись. В ушах звенело. Теперь я знала, что делать. Я просто ждала подходящего момента. И этот момент настал сегодня.
Я сидела на кухне и ждала. Не звонка от Андрея, нет. Я ждала, когда пройдёт достаточно времени. Ровно в девять часов вечера я встала, взяла свой ноутбук и вошла в комнату свекрови. Она лежала с закрытыми глазами, но я знала, что она не спит.
— Светлана Петровна, — тихо позвала я.
Она нехотя открыла глаза. В них, как всегда, была вселенская скорбь.
— Я хочу вам кое-что показать. Очень интересное кино.
Я поставила ноутбук ей на колени, поверх одеяла. На её лице отразилось недоумение. Я нажала на «Play». На экране появилась она сама. Встающая с кровати, делающая зарядку, гуляющая по комнате. Её лицо менялось на глазах. Краска сбежала с щек, губы задрожали, глаза расширились от ужаса. Она смотрела то на экран, то на меня. Я молчала, давая ей насладиться зрелищем. А потом я включила второй ролик. Тот, где она сидит с Андреем. Где они едят мои конфеты и смеются надо мной.
В этот момент её лицо исказила гримаса неподдельной ярости. Не беспомощности, а именно ярости.
— Что… что это… — прохрипела она вполне внятно.
— Это, Светлана Петровна, называется доказательство, — спокойно ответила я, закрывая ноутбук. — Два года вы с сыном устраивали цирк. Я думаю, занавес. В коридоре стоит ваша сумка. Я сложила туда все ваши вещи. Самые необходимые. Такси будет у подъезда ровно через десять минут.
Она смотрела на меня, и в её глазах плескался страх.
— Ты… ты не посмеешь…
— Посмею. Или вы сейчас встаёте и тихо уходите, или я вызываю полицию и скорую психиатрическую помощь. И показываю им эти записи. Думаю, им будет очень интересно узнать о случае чудесного исцеления. И о мошенничестве в особо крупных размерах, ведь на ваше «лечение» и уход ушли немалые деньги. Выбирайте. У вас девять минут.
Я вышла из комнаты и прикрыла дверь. Я села на стул в коридоре и слушала. Сначала была тишина. Потом раздался скрип кровати. Шорох. Глухой стук — видимо, встала на пол. Ещё шорох. Дверь комнаты открылась. Передо мной стояла Светлана Петровна. На своих двоих. В халате. С лицом, перекошенным от злобы. Она не смотрела на меня. Молча прошла к входной двери, схватила сумку, которую я предусмотрительно собрала, обулась и, не сказав ни слова, выскочила за дверь. Я услышала, как хлопнула дверь подъезда.
Я встала и подошла к окну. Через минуту к дому подъехало такси. Дверь открылась, и моя «парализованная» свекровь быстро запрыгнула внутрь. Машина тронулась и растворилась в ночи.
В квартире стало тихо. По-настоящему тихо. Я вернулась в её комнату. Она была пуста. Кровать со сбитым одеялом. Специфический запах выветривался из открытой форточки. Я впервые за два года вздохнула полной грудью. Комедия окончена. Оставался последний акт.
Прошло около часа. Я сидела в гостиной, когда услышала, как ключ поворачивается в замке. Вошел Андрей. Весёлый, раскрасневшийся, с дурацкой улыбкой на лице.
— Приве-ет! А я сам добрался, нас раньше отпустили! — пропел он. — Ты чего не спишь? Устала, наверное. Как там мама? Спит?
Он бросил ключи на тумбочку и направился в её комнату. Я молча наблюдала за ним. Он открыл дверь. Замер на пороге.
— Лена? — его голос дрогнул. — А где мама?
Он включил свет. Пустая, идеально заправленная кровать. Открытое окно. Тишина.
— Лена! — закричал он, выбегая из комнаты. Его лицо было белым как полотно. — Где моя мама?! Она же парализована! Куда она могла деться?!
Я медленно подняла на него глаза. Внутри меня всё было спокойно, холодно, как арктический лёд. Я пожала плечами.
— Убежала. После того как я показала ей записи с камер.
Слово «камеры» подействовало на него, как удар тока. Он замер. Его весёлая маска сползла, обнажив страх и растерянность. Он начал заикаться.
— К-какие… какие камеры? Ты… ты же…
Я смотрела прямо ему в глаза. Я видела, как в его мозгу проносятся картинки. Его разговоры с матерью. Их заговор. Их смех.
— О да. Те самые камеры. Благодаря которым я увидела много интересного. — Я сделала паузу, давая ему осознать весь ужас своего положения. А затем добавила, почти шёпотом: — Да, Андрей. И это я тоже видела...
Его лицо окончательно потеряло все краски. Он понял. Понял, что я знаю всё. Не только про её обман, но и про его предательство. Про конфеты, про их насмешки, про весь этот омерзительный спектакль, в котором мне была отведена роль бесплатной сиделки и дурочки.
Я встала. Подошла к шкафу в прихожей, достала пустую дорожную сумку и бросила ему под ноги.
— Вещи сам соберёшь или помочь?
Он ничего не ответил. Просто смотрел на меня пустыми глазами, как будто видел впервые. Я не кричала, не плакала, не устраивала истерик. Я просто чувствовала огромное, всепоглощающее облегчение. Будто с плеч свалился не просто груз забот, а огромная гранитная плита лжи, которая давила на меня все эти годы. Он молча поплёлся в спальню. Я слышала, как он швыряет вещи в сумку. Никаких извинений. Никаких объяснений. Он знал, что всё бесполезно. Всё было сказано без слов там, на тех видеозаписях.
Через пятнадцать минут он вышел. С сумкой в одной руке, с портфелем в другой. Он остановился у двери.
— Лена… она же моя мать… — прохрипел он. Это было всё, на что его хватило.
— Она твоя мать, — ровным голосом подтвердила я. — А я твоя жена. Была. Уходи, Андрей.
Он дёрнул ручку двери и вышел. Замок щелкнул. Этот звук показался мне самым сладким звуком на свете. Я осталась одна в пустой квартире. Прошла по комнатам. Зашла в бывшую комнату свекрови. Запаха лекарств почти не осталось. Пахло только ночной прохладой из открытого окна. Я подошла к окну и глубоко вдохнула. Воздух был чистым. Свободным. Я больше никому ничего не была должна. Впереди была неизвестность, но она не пугала. Она дарила надежду. Надежду на то, что я смогу снова дышать, жить и чувствовать. Что я смогу снова стать собой.