— Анечка, ты маме на лекарства перевела? А то она опять жаловалась, давление скачет, просто ужас.
Анна кивнула пустому пространству перед собой, не отрывая взгляда от таблиц на мониторе. Голос мужа в телефоне, медовый, но с той самой металлической ноткой, которая появлялась всегда, когда речь заходила о деньгах для его мамы. Конечно, перевела. Как только на телефон звякнуло уведомление о зачислении зарплаты, она уже знала, что через пять, максимум десять минут раздастся этот звонок. Он стал таким же неотъемлемым атрибутом этого дня, как и само СМС из банка. За четыре года их с Василием брака этот ритуал превратился в нечто само собой разумеющееся, как чистка зубов по утрам.
Часть её зарплаты, всегда разная, но всегда неприятно ощутимая, уходила на отдельную карту. Специально заведённую. «Маме так удобнее, она в этих ваших приложениях путается», — объяснил Василий в самом начале. На словах всё выглядело благородно и правильно. Помощь пожилой, не очень здоровой матери. Анна и не спорила. Первое время она сама, с искренним сочувствием, перечисляла деньги, расспрашивала о здоровье Татьяны Александровны, покупала дорогие витамины. Она хотела быть хорошей женой, хорошей невесткой. Но постепенно её участие в этом процессе свелось к функции банкомата. Её карта стала просто транзитным пунктом. Деньги падали на неё и тут же испарялись. Без отчётов. Без особых благодарностей. Просто как факт. Как налог на право быть женой Василия. «На нужды семьи», — так он это называл.
Что-то в этой идеально отлаженной схеме начало её царапать. Сначала это было просто мимолётное недоумение. Почему «лекарства от давления» нужны строго в день её зарплаты, а не тогда, когда оно, собственно, скачет? Почему суммы постоянно растут, как на дрожжах? Пять тысяч, потом семь, потом десять «на срочный ремонт крана, а то соседей затопит». Анна пыталась поговорить с Василием, как-то мягко, без обвинений. Но он лишь отмахивался с усталой улыбкой.
— Ну, Ань, ты же знаешь маму. Она старой закалки, ей неудобно просить. Это же для неё, для нашего общего спокойствия.
Её спокойствие, однако, таяло с каждым месяцем, как снег под весенним солнцем. Оно уступало место глухому, нарастающему раздражению. Она начала замечать детали. Мелочи, которые раньше пропускала. Просматривая ленту в «Одноклассниках», она всё чаще натыкалась на свежие фотографии Татьяны Александровны. Вот она с подругами в новом, довольно дорогом кафе в центре. На столе — замысловатые пирожные, кофе в красивых чашках. А ведь буквально вчера Василий звонил срывающимся голосом, просил перевести «срочно на уколы, спину так прихватило, что не встать». Анна увеличила фото. На руке свекрови, элегантно держащей чашку, красовался новый браслет. Тонкий, золотой.
Она невольно начала своё маленькое, тихое расследование. Складывала два и два. Сопоставляла даты своих переводов с постами и фотографиями в соцсетях. И картина, которая вырисовывалась, была уродливой. Перевод «на ремонт внезапно сломавшейся стиральной машинки» волшебным образом совпадал с покупкой нового огромного плазменного телевизора, фото которого Татьяна Александровна с гордостью выставила на всеобщее обозрение с подписью: «Побаловала себя!». Деньги «на путёвку в лечебный санаторий, врачи настояли» превратились в весёлую поездку с подругами в загородный пансионат, с шашлыками, баней и песнями под гитару. Это была не помощь. Это была систематическая, наглая, хорошо продуманная эксплуатация. И самое страшное — её муж был неотъемлемой, ключевой частью этой схемы. Он был не просто любящим сыном. Он был её соучастником.
День зарплаты. Уведомление на экране телефона. Анна долго смотрела на цифры, но видела не деньги. Она видела месяцы своего труда, свои бесконечные «потом куплю», отложенные визиты к стоматологу, своё некупленное новое пальто. Она видела ухмыляющееся лицо Татьяны Александровны.
Через три минуты, как по расписанию, завибрировал телефон. Василий.
— Привет, солнышко! Ну как там? Пришло? — его голос был бодрым и полным предвкушения.
— Пришло, — ровным, бесцветным голосом ответила Анна.
— Отлично. Ты тогда переведи маме… ну, давай тысяч пятнадцать. Она хочет окна пластиковые поставить, а то старые совсем рассохлись, дует страшно.
Внутри неё ничего не дрогнуло. Ни злости, ни обиды. Только холодная, звенящая пустота и твёрдое, как сталь, решение, которое зрело в ней последние несколько месяцев.
— Хорошо, — сказала она и повесила трубку.
Она не стала ничего переводить. Она открыла банковское приложение, ввела сумму — всю свою зарплату до последней копейки — и перечислила её на свой накопительный счёт, который предусмотрительно открыла неделю назад. Потом зашла в настройки той самой, транзитной карты и нажала кнопку «Заблокировать». Навсегда. Это был не импульс. Не женская истерика. Это был протест. Молчаливый, но от этого не менее оглушительный.
Вечер начался с недоумённого звонка от мужа. Он был ещё на работе.
— Ань, тут какая-то ошибка. Мама не может расплатиться в продуктовом, пишет «карта заблокирована». Ты не в курсе?
— В курсе, — спокойно ответила Анна, раскладывая на кухонном столе тарелки к ужину. — Я её заблокировала.
В трубке повисла тишина, такая плотная, что, казалось, её можно потрогать. Потом раздался сдавленный, злой голос Василия.
— Ты… Ты что себе позволяешь? В своём уме? А как же мама? А окна?
— Спроси у мамы, куда делись сто пятьдесят тысяч рублей, которые я перевела ей за последний год. Думаю, на окна вполне хватит.
Скандал был предсказуем. Он был громким, безобразным, с обвинениями в эгоизме, чёрствости и неуважении к святому — к его матери. Василий, примчавшись домой, кричал, что она разрушает семью, что она просто жадная мещанка. Анна молчала. Она ждала. И она дождалась. Через час в дверь раздался резкий, требовательный звонок. На пороге стояла Татьяна Александровна. Воплощение праведного гнева, с поджатыми губами и горящими глазами. Она приехала «разобраться».
— Ну, здравствуй, Анечка. Что тут у вас происходит? Почему мой сын должен нервничать из-за твоих капризов?
Анна молча пропустила её в квартиру.
— Проходите, Татьяна Александровна. Чай будете? Хотя нет. У нас сегодня на повестке дня финансовый отчёт.
Она подошла к комоду и достала толстую папку-скоросшиватель. Василий и его мать недоумённо переглянулись. Анна спокойно достала из папки аккуратную стопку бумаг. Банковские выписки за год.
— Вот, пожалуйста. Общая сумма моих переводов на вашу карту за последние двенадцать месяцев. Сто пятьдесят тысяч рублей. Неплохая прибавка к пенсии, не правда ли?
Она раскладывала листы на журнальном столике, как пасьянс. Лицо Татьяны Александровны начало меняться. Праведный гнев уступал место растерянности, а затем и плохо скрываемой панике.
— А вот, смотрите, как интересно получается. Двадцать пятое марта, перевод десять тысяч рублей. Официальная версия, озвученная вашим сыном, — «на замену проржавевших труб в ванной». А вот ваше фото в «Одноклассниках» от двадцать шестого марта. Вы с подругами отмечаете покупку нового телевизора. Совпадение?
Анна взяла следующий лист.
— Восьмое мая. Пятнадцать тысяч. «На курс лечебного массажа, спина не разгибается». А вот скриншот со страницы вашей подруги, Зинаиды Петровны. Десятое мая, вы все вместе в ювелирном магазине, и Зинаида Петровна поздравляет вас с покупкой «этого чудесного золотого браслета».
Она говорила ровно, почти безэмоционально. Факты. Цифры. Даты. Документальное подтверждение того, что это была не помощь, а хорошо отлаженная система по выкачиванию из неё денег.
Татьяна Александровна попыталась возразить, голос её задрожал.
— Да что ты такое говоришь! Это всё… ну… подарки! Непредвиденные расходы! Ты не имеешь права считать мои деньги!
— Это не ваши деньги, Татьяна Александровна. Это мои. И я имею полное право знать, на что они тратятся, — отрезала Анна.
Василий молчал, переводя затравленный взгляд то на мать, то на жену. Он, кажется, впервые осознал масштаб происходящего. Или, скорее, масштаб катастрофы. Кормушка захлопнулась.
Когда ложь и оправдания перестали работать, Татьяна Александровна перешла в наступление, используя последний козырь — давление.
— Ты обязана помогать! Я мать твоего мужа! Немедленно верни всё как было, иначе…
— Иначе что? — Анна посмотрела ей прямо в глаза. Спокойно. Холодно. — Иначе я обращусь в полицию с заявлением о вымогательстве. Вот с этими выписками. Чтобы зафиксировать факт финансового и морального давления.
Это был удар под дых. Слово «полиция» подействовало на свекровь отрезвляюще, как ушат ледяной воды. Одно дело — быть «бедной мамой», которой помогает добрая невестка. И совсем другое — фигуранткой дела о вымогательстве. Это удар по её безупречной репутации. По её статусу приличной женщины в глазах подруг и соседей. Она побледнела.
Анна не собиралась никого вызывать. Ей было достаточно этой решительной, подкреплённой документами угрозы.
Татьяна Александровна молча встала, схватила свою дорогую сумку и, не прощаясь, почти выбежала из квартиры.
Василий остался. Он пытался что-то говорить. Про то, что она погорячилась. Что можно было решить всё по-хорошему.
— По-хорошему — это продолжать вас обоих содержать? — Анна устало усмехнулась. — Нет, Вася. Наш брак превратился в финансовую схему, где мне отводилась роль кошелька. Меня это не устраивает. Я подаю на развод.
Развод прошёл на удивление тихо, без публичных сцен. Анна осталась в своей квартире, которая, к счастью, была её личной, купленной ещё до брака. Она впервые за четыре года почувствовала, что дышит полной грудью. Финансово независимая. Абсолютно свободная.
Татьяна Александровна потеряла стабильный источник дохода. А Василий… Василий недолго горевал. Ещё будучи в браке, он присмотрел себе новую жертву. Коллегу с работы, тихую, скромную женщину с большой зарплатой и печальными глазами, которая смотрела на него с обожанием. Схема требовала нового донора.
Через месяц после развода Анна получила свою первую «свободную» зарплату. Всю, до копейки. Она пошла в магазин бытовой техники и купила себе то, о чём давно мечтала, но на что всегда «не хватало денег». Хорошую, дорогую, сверкающую хромом кофемашину. Вечером она сидела на своей кухне, в своей тихой, теперь уже только её квартире, и пила ароматный, с высокой пенкой капучино. Запах свежесваренного кофе был запахом её новой жизни. Запахом свободы. И она впервые за долгие годы улыбалась. Не кому-то. А просто себе. Искренне.