Танину привычку всегда оставлять за собой последнее слово Елизавета знала много лет и на подругу не сердилась. Да и настроение, подкрепленное внезапным освобождением от работы, стремительно улучшалось. У нее было ощущение, как у школьника, неожиданно освобожденного от контрольной работы.
Сейчас она зайдет в магазин, купит чего-нибудь вкусненького на вечер и будет ждать Диму. Ведь ей еще надо придумать, как объявить любимому человеку о том, что они скоро станут родителями. Новость была ошеломительной еще и потому, что они с Димкой безуспешно пытались добиться этого все два года своего брака.
Конечно, два года это очень мало и над ними, над их терпением и торопливостью в этом вопросе даже по-доброму посмеивались. Но почему-то им обоим очень хотелось ребенка. Оба были здоровы, молоды и казалось, все должно было получиться сразу, с первого раза, по первому желанию.
Но почему-то все никак не выходило, не складывалось. И вот когда они уже отчаялись, наконец получилось. Телефон в кармане заурчал мелодией, которая означала звонок от Дмитрия.
— Лизок, привет, — зазвучал его бархатистый голос в трубке. — Как ты там без меня? Вчера поди полную квартиру мужиков назвала, пока меня дома нет.
— Конечно, — с готовностью согласилась Елизавета.
— Но знаешь, быстро всех разогнала, очень уж жарко.
— Ну и правильно, — весело поддержал ее Димка. — Лизетта, я ужасно по тебе соскучился, как будто месяц не видел.
Она привыкла, что в разговорах муж постоянно варьировал ее имя на все лады и языки, то называя ее на французский манер Лизеттой, то пышным английским именем Элизабет, то по-немецки Эльзой, а то и вовсе какой-нибудь экзотической Элосанджей, утверждая, что это старинное шотландское имя, хотя она подозревала, что он только что выдумал это странное и смешное слово сам.
— Ну так это хорошо, что соскучился. Значит, сегодня вечером будешь особенно пылким, — улыбнулась она в трубку.
— Ну, я вот поэтому и звоню, солнышко. Я не смогу сегодня быть пылким, хотя и очень хочу. Понимаешь, у мамы все еще болит поясница.
Но ты знаешь, это старая проблема. В больницу она ехать ни в какую не хочет, в город возвращаться тоже. Да, откровенно говоря, я и сам не хочу ее в такую духоту в городскую квартиру тащить.
Здесь ведь так хорошо. Ну, в общем, я чего звоню. Малыш, я, пожалуй, останусь здесь еще на одну ночь, а завтра с утра вернусь, лады? Ты не сердишься?
Лиза неслышно чертыхнулась.
Она сердилась. Еще как. Она так ждала Димку домой именно сегодня, ведь у нее такая невероятная новость, которая полностью перевернет, навсегда изменит их жизнь.
Мог бы вообще-то почувствовать, что сегодня он просто обязан быть дома. А вместо этого он сидит на даче рядом со своей мамой, у которой, скорее всего, просто что-то там немного стрельнуло в пояснице, а шуму-то как будто она при смерти.
От досады Елизавета даже не заметила, как начала думать точно так же, как недавно Таня.
А ведь она только что ругала Таньку за эти слова, обижалась на нее.
— Лизочка, - послышалось в трубке. — Ну, скажи что-нибудь.
Ну, что мне, бросить все и приехать?
— Нет-нет, зачем? — спохватилась она. — Все нормально. Дим, я все понимаю, ничего страшного.
Побуду сегодня одна, хоть высплюсь по-человечески, на целом диване, а не вися на краю.
Она хохотнула, намекая на Димкину привычку разваливаться во время сна, раскидывая в стороны свои длиннющие руки и ноги.
— Но ты правда не обиделась? — переспросил он.
— Да не обиделась я, передавай привет Елене Владимировне, — произнесла Лиза, постаравшись, чтобы в голосе не прозвучало ни иронии, ни сарказма. — Только давай уж завтра обязательно приезжай домой. У нас тут есть кое-какие новости.
Она все же не удержалась от намеков, хотя дала себе слово дождаться возвращения Димы домой. Она ожидала, что Дима обязательно прицепится к последней фразе и потребует рассказать, что за новости она имеет в виду, но он, похоже, не обратил на намек никакого внимания.
— Ладно, Иржебет, так хорошо тебя услышать, — услышала она очередную иностранную вариацию своего имени на неизвестном ей языке.
— В общем, целую тебя. До завтра.
Она отключила телефон, с сомнением посмотрела на него и только теперь сообразила, что даже не сказала Димке о том, что у нее получился незапланированный выходной.
Хотя она и заверяла мужа, что не обиделась, досада продолжала скрести на душе. Между прочим, если уж так приспичило остаться на даче, Димка мог бы позвать туда и ее, раз там так хорошо. Раздосадованная, она даже не подумала, что Дима не мог сделать этого, потому что не знал о ее внезапном выходном.
И вдруг в голове возникла гениальная мысль. А что, собственно, мешает ей самой поехать на дачу к мужу и свекрови? Впереди еще куча времени, ехать не так уж далеко и потом ночевать в уютном деревянном доме в комнате с открытым окном, в которое вливаются свежие запахи ночного сада, куда приятнее, чем мучиться в душно нагретой за день квартире, пытаясь не прилипнуть к влажным простыням. Да и вообще, сколько раз свекровь говорила ей, мол, «Лизонька, приезжайте в любое время, милости просим, это такой же ваш дом, как и мой»…
Ну вот, за язык никто не тянул. Вот Лизонька взяла-то и приехала. Но самое главное Лизе страшно хотелось побыстрее сообщить Димке новость о беременности.
Она, это самая невероятная новость, буквально распирала Лизу изнутри и категорически требовала выхода.
«Все равно ведь не засну, буду лежать всю ночь и маяться, а так и сама успокоюсь и Димке сюрприз устрою», — сказала она себе, и решение ехать на дачу созрело окончательно.
Дача, принадлежавшая семье Димы, располагалась в одном из пригородных поселков, застроенных далеко не дачными домиками.
В понимании Елизаветы слово «дача» ассоциировалось с маленькой хибаркой, сколоченной из всяких строительных отходов, с облезлой местами краской. Стены в таких жилищах были сооружены из фанеры и оклеены кусками обоев, оставшихся от городских ремонтов. Посуда туда привозилась разношерстная и часто слегка битая, а дачная мебель была старой и требовала подпорок и подвязок по причине своей ветхости.
В домике можно было укрыться от дождя, правда, не очень сильного, потому что при ливне такие фазенды начинают, как правило, протекать. Участок был плотно утыкан грядками и плодовыми деревьями, которые нужно было бесконечно полоть и обирать. Во всяком случае, именно такой была их семейная дача, на которую она ездила в своем детстве.
Оказавшись первый раз на даче Антоновых, куда Димка привез ее в качестве своей девушки, Елизавета была поражена.
Большой двухэтажный просторный дом из гладкого соснового бруса с огромными окнами и двумя лоджиями, по ее мнению, никак не мог называться простым и скромным словом «дача».
В доме жили круглый год, в нем были все удобства, к тому же умноженные на два по количеству этажей.
Обстановка, состоящая из стильной комбинации тяжелых шкафов под старину, а может, и в самом деле старинных, и легкой плетенной мебели для отдыха, была поразительна, так же, как и огромный столовый сервиз из тонкого фарфора.
Но окончательно добили ее мощенные камнем дорожки, которые петляли между пышно цветущими кустами гортензий и выводили не к грядкам с морковкой и луком, а к цветнику. В общем, место было совершенно потрясающее, и Лизе, откровенно говоря, очень нравилось там бывать.
Вот и сейчас она с удовольствием подумала о как раз сейчас цветущих кустах пионов, удобном кресле-качалке на веранде и о чашечке свежей жимолости, которая наверняка уже поспела. Через час, страшно довольная, что не надо возвращаться в душную пыльную квартиру, она уже сидела в пригородной электричке. По дороге она даже успела заскочить в магазин и купить бутылочку настоящего французского вина, которое предпочитает Елена Владимировна.
Цена у него, конечно, та еще, но чего не сделаешь ради спокойствия в семье. Да и заявляться с пустыми руками как-то неудобно, кроме того. Ведь им есть что отметить.
Все-таки она везет такую новость, которая должна обрадовать не только Дмитрия, но и его маму.
За четверть часа, добравшись от станции до поселка, Елизавета еще минут пятнадцать поплутала по заросшим кустами и переулкам, убегающим в сторону от центральной улицы, и, наконец, увидела знакомый дом.
Окна нижнего этажа были распахнуты, и легкие занавески то взлетали, похожие на крылья призрачных птиц, то надувались, как паруса.
Лиза открыла калитку и восхищенно замерла. Под окном комнаты, в которой, как она помнила, была расположена гостиная, расцвел сказочной красоты куст пионов. Никогда раньше она не видела таких цветов.
Лепестки, бледно-желтые, почти белые по краю, ближе к середине набирали цвета и яркости, а к центру становились почти оранжевыми. Из-за этого каждый распустившийся цветок казался как будто подсвеченным изнутри. Эффект был поразительным.
Открыв рот, Лиза смотрела на чудо-куст и прикидывала, передаст ли камера телефона хотя бы отдаленно эти чудесные краски. Безнадежно махнув рукой, она подошла поближе и почувствовала тонкий аромат пионов. Лиза всегда была чувствительна к красоте и, столкнувшись с чем-то прекрасным, могла надолго зависнуть, как говорили про нее хорошо ее знавшие люди.
Именно такое зависание случилось и сейчас. Любуясь на восхитительный куст, она оказалась почти под окном дома и вдруг услышала голоса.
Говорили внутри дома, сначала глухо и невнятно, но, судя по усиливающейся четкости и громкости, приближаясь.
Лиза сразу же разобрала два голоса, и они, несомненно, принадлежали ее мужу Диме и его маме Елене Владимировне.
Ну что ж, сейчас, судя по всему, они войдут в гостиную. Вот тут-то ей и представится удобный случай внезапно появиться из ниоткуда.
Она встанет на выступ цоколя и, заглянув в окно, скажет что-то типа «ку-ку» или «а вот и я».
И вообще, надо сделать это побыстрее, как только они войдут в комнату, чтобы, не дай бог, никто не подумал, что она притаилась под окном и подслушивает фамильные секреты семьи Антоновых.
«В конце концов, мне надоело, что ты-то со мной совершенно не считаешься», — вдруг услышала Елизавета, почти ухватившаяся за край оконного наличника.
Это говорила Елена Владимировна, и, судя по голосу, она была чрезвычайно раздражена. Это было, по меньшей мере, удивительно. Всегда сдержанная и невозмутимая, умеющая многозначительным молчанием сказать гораздо больше, чем большинство знакомых Лизе людей самым громким криком, она ни разу за два года их знакомства не повысила голос.
И вдруг почти крик, нервный, сердитый, да еще адресованный, судя по всему, любимому ненаглядному сыночку Дмитрию, с которым она всегда разговаривает голосом любви и уважения. Что же такого могло произойти?
«Мама, я не понимаю, почему ты вдруг так разозлилась? Ведь вроде бы все было нормально. Ты дала свое согласие», — услышала Лиза голос Дмитрия.
«Я вообще удивлен тем, как ты на это реагируешь».
«Удивлен? Ах, значит, ты удивлен? Ты столько времени дергаешь мне нервы, испытываешь мое терпение, обещаешь, что скоро все это прекратится, что ты избавишь меня от всего этого, и что? Все твои слова так и остаются обещаниями».
«Мам, ну пожалуйста, ну да, я виноват, ну просто так получилось…
Я прошу тебя, ну не могу же я просто взять и выставить ее на улицу? Вот так просто. Я должен сначала что-то придумать».
«Думать надо было раньше, до того, как ты привел в мой дом эту… я даже не знаю, как ее назвать… беспородную глупую дворняжку.
И зачем я только дала на все это свое согласие? Где была моя голова?»
продолжение