Знаете, у нас в больнице был один случай, до сих пор мурашки по коже. Стою я как-то на посту, ночная смена, чаем спасаюсь. И тут слышу — тихий звонок из той самой палаты. Той, где эту богатую старушку положили, из пятой. Всё бы ничего, только её главврач лично курировал, никого к ней не пускал. И когда я увидела, что звонит именно она... Ну, думаю, ладно, загляну.
Захожу в палату, а Вера Дмитриевна — бледная как полотно. Еле шепчет: "Доченька, помоги. Меня травят..." И записку мне суёт, дрожащей рукой.
Я взяла эту бумажку, развернула — а там почерком корявым: "Это не лекарства. Хотят меня уморить. Ради квартиры. Помогите." И подпись её, с датой. Как завещание почти.
Сердце у меня тогда зашлось. Что делать? В голове вихрем — ни одной мысли толковой. Первым делом в процедурную метнулась, глянуть, что ей колют. Смотрю — а в карте одно, а в капельнице совсем другое. Боже мой, думаю, влипла ты, Нина Сергеевна, по самые уши.
Дома сын ждёт, одиннадцать лет мальчишке, Костя мой, кровиночка. Мужа три года как схоронила, рак лёгких, сгорел за полгода. Осталась я с Костиком, с ипотекой и дырявым кошельком. Потому и в ночные смены пошла — платят больше. А тут такое...
— Нина, ты где застряла? — в дверях показалась Лида, старшая медсестра. — У пятой капельница скоро закончится.
Я чуть записку не выронила, сердце как молотом бьёт.
— Да иду уже, Лидусь. Задумалась просто.
Ушла она, а я стою над капельницей Веры Дмитриевны и понимаю — если я эту дрянь не отключу, к утру бабулька может и не проснуться. Руки сами потянулись — и перекрыла. И тут же в холодный пот бросило. Господи, а если я ошибаюсь? Если это нужное лекарство? Уволят же, без разговоров. А то и под статью... А Костя как? На что жить будем?
Но вижу — старушка задышала ровнее, и такое облегчение на лице. Шепчет: "Спасибо, милая". И у меня как камень с души.
В шесть утра смена заканчивалась, я в раздевалку — а там Павел Сергеевич, реаниматолог наш. Хороший мужик, надёжный. Показала ему записку, рассказала всё. Он только глаза вытаращил:
— Нина, ты понимаешь, что это Аркадий Геннадьевич лично назначал? Наш главврач... Если что-то не так — это ж...
— Паш, да я сама не знаю что думать. Посмотри хоть, что это за препарат. Я в схемах разбираюсь плохо.
Он посмотрел, покрутил головой:
— Дозировка странная. Очень странная. И препараты... не сочетаются они так.
И тут у меня всё внутри похолодело. Потому что если Павел Сергеевич прав, то это уже не халатность, а... Страшно даже подумать.
— Что делать-то, Паш?
— Для начала надо пробу этого раствора взять. На экспертизу.
Так и сделали. Я домой пришла как в тумане. Костя уже встал, завтрак себе организовал — бутерброд с кетчупом. Сердце кровью обливается, когда вижу, как он сам себя обслуживает. Другие мальчишки с мамами, с папами, а мой... Сам по себе.
— Ты чего такая бледная, мам? — глянул пытливо, сразу всё замечает.
— Устала, солнышко. Смена тяжёлая.
— Опять бабушки ругались? — хихикнул он.
— Если б только бабушки... — вздохнула я, но решила не грузить ребёнка.
Спать легла, а не спится. Всё думаю — что делать? Кому рассказать? В полицию? А доказательства? Бумажка эта смятая? Мало ли что старушке привидится, может, деменция... Хотя нет, ясная голова у неё. Я засыпала с этими мыслями, проснулась — с ними же.
Вечером перед сменой решилась — поеду пораньше, загляну к Вере Дмитриевне. Может, успею расспросить подробнее.
Костю к соседке отвела, Марь Иванне. Она его и раньше брала, когда мне совсем невмоготу становилось. Добрейшей души человек, хоть и ворчит постоянно.
— Что, Нина, опять аврал? — поджала губы, а сама уже Костю внутрь тянет, печеньем угощает.
— Марь Иванна, выручайте. Надо сегодня пораньше.
— Да ладно, не объясняй. Деньги потом занесёшь, — отмахнулась. — Мы с Костенькой мультики посмотрим, правда, чудо моё?
Костя кивнул, но с какой-то грустью. Знаю, устал он от такой жизни — мама вечно на работе, то у соседки, то один дома. Я погладила его по голове:
— Я постараюсь пораньше, солнышко.
В больницу приехала за час до смены. В палате к Вере Дмитриевне зашла как бы мимоходом, проверить давление. А на самом деле — расспросить.
— Нина, — она сразу меня узнала, хоть и виделись мы только ночью, в полумраке. — Я знала, что ты придёшь. Ты мой ангел-хранитель.
И тут она мне всё рассказала. Оказывается, племянник её, Виталик, глаз на её квартиру в центре положил. Трёшка сталинская, высоченные потолки, лепнина — миллионов пятнадцать, не меньше. А она всё Виталику отписала, потому что больше никого нет. Но последний год что-то с ним стало неладно — то денег просит, то приходит пьяный. А потом она узнала, что он в долгах крупных — казино, кредиты. И стала думать, как завещание переделать. А тут — приступ, скорая, больница. И вот пожалуйста — главврач за неё взялся, лично капельницы назначает. А она чувствует — слабеет с каждым днём, хотя по диагнозу ей лучше должно становиться.
— Я подозреваю, — тихо говорит, — что Виталик с вашим главным сговорился. Квартиру пообещал или деньги. Ты посмотри, в какую палату меня положили — дальний угол, никто не заходит. Сиделку мою в первый же день отослали, сказали, уход не требуется.
У меня мурашки по спине. Неужели правда? Такое только в кино бывает, думаю. Но вижу — в глазах у неё ясность, не бред это.
— Вера Дмитриевна, нам бы доказательства... Я вам верю, но...
— Вот, — она из-под подушки достаёт мобильный телефон. — Виталик вчера был. Думал, я сплю, а я записала. Послушай.
И я услышала такое, что волосы дыбом. Племянничек этот прямым текстом говорит: "Пару дней потерпи, бабуля. Аркадий Геннадьевич обещал, что к выходным всё решится. А уж я в долгу не останусь, обещаю".
Сволочь. И ведь сладким голосом так говорит, будто о выздоровлении речь. А на самом деле...
Тут в палату заглянула санитарка наша, Люся:
— Нин, тебя старшая ищет. Сердитая.
Пришлось уйти. Но с Верой Дмитриевной мы план составили. Я к Павлу Сергеевичу, он результаты анализа этого странного раствора обещал узнать. А потом решим, что дальше.
Смена выдалась — хуже не придумаешь. Лида за мной как тень ходила, всё выспрашивала, чего я в пятой палате делала. Я отбрехивалась как могла, но чувствовала — неспроста это внимание.
В два часа ночи, когда Лида ушла покурить, позвонил Павел Сергеевич:
— Нина, тут такое дело... В растворе этом — препарат сильнодействующий, не из тех, что в карте указаны. И дозировка... В общем, ещё пара таких капельниц, и сердце бы не выдержало.
У меня ноги подкосились.
— Что делать, Паш?
— Собирай вещи Веры Дмитриевны, я сейчас подъеду. Вызовем такси, отвезём её ко мне. У меня жена врач, присмотрит. А потом разберёмся с этим... делом.
Я так и сделала. Пока все на посту чаи гоняли, быстро собрала немногочисленные вещи Веры Дмитриевны, помогла ей одеться. Она еле на ногах стояла, бедная.
— Нина, доченька... Если выберусь из этой истории, я тебя не забуду, — шептала она.
— Да ладно вам, Вера Дмитриевна. Поправляйтесь, это главное.
Павел подъехал, как обещал. По чёрному ходу вывели старушку, посадили в такси. Я осталась на смене — чтобы не вызвать подозрений.
Утром, когда обнаружилась пропажа пациентки, был настоящий переполох. Главврач орал так, что стёкла звенели. Меня трясло, думала — сейчас догадается, что это я. Но обошлось. Решили, что бабка сама сбежала, маразм, все дела.
А через два дня Павел Сергеевич мне говорит:
— Мы заявление в прокуратуру написали. С доказательствами. И диктофонная запись эта, и анализ раствора, и свидетельские показания. Крепко Аркадия Геннадьевича прижали. Скоро сама всё узнаешь.
И точно — через неделю грянул скандал. Главврача и племянника Веры Дмитриевны задержали. Оказалось, не первый случай. Виталик-то квартирами промышлял — находил одиноких стариков, втирался в доверие, а потом... Ну, понятно.
Я после всего этого чуть сама в больничку не слегла — переволновалась. Зато когда Вера Дмитриевна поправилась, она мне позвонила:
— Нина, приезжай с сыном. Разговор есть.
Мы с Костей приехали к ней домой — и правда, квартира шикарная, царские хоромы. Она нас чаем угостила, а потом говорит:
— Нина, я тебе жизнью обязана. И хочу отблагодарить. Денег не предлагаю — знаю, обидишься. Но у меня к тебе предложение. Я ведь одна живу, в этих трёх комнатах. А ты с сыном в своей однушке теснитесь. Переезжайте ко мне. Места всем хватит.
Я опешила:
— Что вы, Вера Дмитриевна! Как можно?
— А вот так и можно. Мне одной страшно после всего, что случилось. А с вами мне спокойнее будет. И Косте комната отдельная, и тебе. А я в гостиной устроюсь, диван там удобный.
Костя аж подпрыгнул:
— Мам, давай! Тут же здорово!
И знаете, согласилась я. Сначала думала — временно, пока Вера Дмитриевна окончательно не поправится. А потом как-то прижились. Она Костю моего полюбила как родного, уроки с ним делает, в музеи водит. А у меня будто гора с плеч — и за сына спокойно, и ипотеку закрыла (всё же уговорила меня Вера Дмитриевна принять помощь).
И знаете, что самое удивительное? Мы стали как семья. Настоящая. С ужинами за большим столом, с разговорами по душам, с заботой друг о друге. У Кости словно бабушка появилась — мудрая, любящая. А у меня — наставница, подруга.
Я теперь в больнице на дневных сменах работаю, времени больше. И в глазах Кости нет той тоски, как раньше. Смеётся мальчишка, сияет.
Так что выходит, хоть и страшная история приключилась, а финал у неё счастливый. И знаете, я теперь верю — за добро всегда воздаётся. Не сразу, не деньгами, может быть. Но обязательно воздаётся — теплом человеческим, радостью, покоем. Тем, что на самом деле важно.
*****
Спасибо, что вы были со мной ❤️
Если хотите читать и дальше — подпишитесь, мне будет очень приятно 🙏
📚 А пока загляните в мои другие рассказы — там столько интересных судеб и тёплых разговоров: