— Привет, Ника. Узнала?
Голос был до смешного спокойным, даже будничным, с той ленивой, уверенной в себе интонацией, которую она помнила так хорошо, как отпечаток пальца. Как будто они расстались вчера в кофейне, а не шесть лет назад в аду кромешном. Вероника замерла. В ушах зашумело, заглушая тихое шипение лука на сковороде с оливковым маслом. Она готовила пасту для Ивана, предвкушая тихий домашний вечер. Шесть лет абсолютной, благословенной, выстраданной тишины. Шесть лет, за которые она кирпичик за кирпичиком, вздох за вздохом заново построила себя, свою жизнь, своё хрупкое право на спокойствие. И вот этот голос, из ниоткуда, из прошлого, которое она считала надёжно погребённым под толщей времени, слёз и бессонных ночей.
— Игнат? — её собственный голос прозвучал глухо и чуждо, будто принадлежал другой женщине, той, прежней, которую она почти забыла.
— Он самый, — в его тоне слышалась лёгкая, самодовольная усмешка, от которой по спине пробежал ледяной холодок. — Не ждала, поди? Как ты там, как дела? Просто номер твой нашёл в старой записной книжке, ещё студенческой, представляешь? Решил, ну… набрать. А вдруг.
Вероника молчала, чувствуя, как ледяной холод ползёт по её спине, замораживая внутренности. Он спрашивал, как у неё дела. Человек, который однажды превратил её жизнь в дымящиеся руины, интересовался её делами. Она что-то невнятно пробормотала в ответ, не помня что, и, сославшись на то, что ужин на плите, быстро закончила разговор. Положив трубку на столешницу, она долго стояла посреди своей тихой, уютной кухни, где пахло жареным луком, базиликом и покоем. Но покоя больше не было. Тревога, липкая и холодная, вернулась, будто и не уходила никогда. Призрак прошлого стоял за её плечом и дышал ей в затылок.
Воспоминания, которые она так долго и старательно вытесняла, заталкивая в самый тёмный угол сознания, нахлынули мутной, неудержимой волной. Вот он, Игнат, в самом начале их романа. Красивый до дьявольщины, с горящими угольками глаз и улыбкой, от которой подгибались колени и перехватывало дыхание. Он был не просто мужчиной, он был стихией. Страстный, щедрый на широкие жесты и громкие слова. Он умел любить так, что захватывало дух. Он мог приехать среди ночи с охапкой сирени, потому что «вспомнил, как ты пахнешь». Мог сорваться и увезти её на выходные в другой город, потому что «у тебя были грустные глаза, и я решил, что им нужно увидеть море». Он был праздником, фейерверком, от которого невозможно было оторвать взгляд.
А потом, медленно, почти незаметно, начала проступать тёмная, обратная сторона этого фейерверка. Первый раз он накричал на неё из-за какой-то невообразимой мелочи — она не так восторженно отозвалась о фильме, который ему понравился. Её вежливое несогласие он воспринял как личное оскорбление, как предательство. Его лицо исказилось, глаза потемнели, и на неё обрушился поток обвинений в неуважении, в холодности, в том, что она его не ценит и не понимает. Тогда она, шокированная до глубины души, списала это на усталость и стресс на работе. Но вспышки ярости становились всё чаще. Появилась ревность, испепеляющая, не имеющая под собой никаких оснований, сжигающая всё на своём пути. Он мог устроить скандал, потому что она слишком долго, по его мнению, разговаривала с кассиром в супермаркете. В машине по дороге домой он схватил её за руку так, что остались синяки, и прошипел: «Тебе нравится, когда на тебя пялятся другие мужики?». Он обвинял её в том, что она его «переделывает», когда она робко просила не кричать при людях.
Ссоры становились громче, злее, опаснее. Он никогда не извинялся. Вместо этого, после очередной бури, он снова становился тем самым нежным и страстным Игнатом, заваливал её подарками, клялся в вечной любви, и всё это было так убедительно, что она прощала. Она верила, что её любовь сможет его исцелить. Прощала до той самой последней ночи. Ссора вспыхнула из-за какой-то ерунды, она уже и не помнила, из-за чего. Кажется, она задержалась на работе на полчаса, не предупредив. Но его ярость в тот вечер достигла точки кипения. И когда она, устав от потока оскорблений, молча повернулась, чтобы уйти в другую комнату, он схватил её за руку, развернул к себе и ударил. Пощечина была несильной физически, но оглушающей морально. В звенящей тишине, которая наступила после, она смотрела на него и не видела ничего, кроме пустоты в его глазах. Не было ни раскаяния, ни сожаления. Только холодное, злое удовлетворение.
Утром она проснулась с абсолютной, ледяной ясностью в голове. Пока он спал, она на автомате, без слёз и эмоций, собрала свои вещи в два чемодана. Никаких разговоров, никаких вторых шансов. Она просто ушла. Подала на развод. Она вырезала его из своей жизни, как раковую опухоль. И вот, спустя шесть лет, опухоль дала метастаз в виде телефонного звонка.
На следующий день после обеда в дверь позвонили. Настойчиво, уверенно, два коротких звонка подряд. Она думала, что это курьер, которого ждал Иван. Но, посмотрев в глазок, она похолодела. На пороге стоял он. Игнат. Всё такой же красивый, подтянутый, в дорогой кожаной куртке, с дорожной сумкой у ног. Он улыбнулся так, будто они просто повздорили вчера, и он пришёл мириться.
— Я решил, что телефонный разговор — это не то, — сказал он, делая шаг в квартиру, как будто имел на это полное право. — Нам нужно поговорить нормально. Я хочу начать всё сначала. Я всё понял, Ника.
Вероника не сдвинулась с места, уперев руку в дверной косяк и преграждая ему путь.
— Игнат, уходи, — сказала она спокойно, но в её голосе звенел металл. — Нечего начинать. И нечего понимать. Моя жизнь давно идёт по-другому. У меня есть другой человек.
Он замер, и его уверенная улыбка медленно сползла с лица. Он был искренне, по-детски ошарашен. В его картине мира она должна была все эти шесть лет страдать и ждать его возвращения. Его эго не предполагало варианта с отказом.
— Как… другой человек? — пробормотал он. — Ника, ты серьёзно? Из-за какой-то глупой ссоры шестилетней давности?
И тут Вероника окончательно поняла. Для него та последняя ночь, тот удар, был просто «глупой ссорой».
После её твёрдого отказа его самоуверенность лопнула, и наружу вылезло нечто жалкое и плаксивое. Он сменил тактику, переключившись на жалость.
— Понимаешь, Ника… У меня всё пошло наперекосяк, — начал он, и его голос задрожал. — Моя… ну, в общем, женщина, с которой я жил… она меня выгнала. Она меня совсем не понимала, не то что ты.
Постепенно, через поток жалоб и самооправданий, в которых виноваты были все, кроме него — начальник-самодур, коллеги-интриганы, непонимающая женщина, — начала вырисовываться истинная картина. История повторилась с пугающей, почти карикатурной точностью. Он потерял хорошую работу, потому что наорал на начальника, который посмел сделать ему замечание. Начал жить за счёт своей новой женщины, требуя от неё «понимания» его «тонкой душевной организации» и «поддержки». И да, он снова срывался. Несколько раз поднял на неё руку. На этот раз женщина оказалась не такой терпеливой. Она просто выставила его за дверь, пригрозив полицией.
— Мне совершенно негде жить, — закончил он свою исповедь, глядя на неё щенячьими глазами. — Пусти меня, а? Всего на пару дней. Пока я что-нибудь не найду. Ну, по-старому… мы же не чужие люди.
— Нет, — отрезала она. — Мы чужие. И я не впущу тебя в свой дом. Никогда.
И тогда он изменился. В одну секунду. Лицо его потемнело, глаза сузились. Маска страдальца слетела, обнажив знакомое, уродливое лицо ярости.
— Я так и знал! — зашипел он. — Бессердечная, холодная тварь! Я тебе лучшие годы отдал, а ты!..
Его раздражение стремительно перерастало в бешенство. Он шагнул в прихожую, грубо оттолкнув её плечом. Его взгляд метнулся по комнате, ища, на чём выместить злость. На комоде стояла изящная керамическая ваза — подарок Ивана на их годовщину. В приступе слепой ярости Игнат схватил её и с силой швырнул на пол.
Оглушительный звон разбитой керамики отозвался в душе Вероники эхом того самого старого, похороненного ужаса. Она отшатнулась к стене, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают её горло.
В этот самый момент в квартиру вошёл Иван. Спокойный, сильный, уверенный. Он мгновенно оценил обстановку: бледная, испуганная Вероника, прижавшаяся к стене, осколки дорогой его сердцу вазы на полу и посреди комнаты — разъярённый, незнакомый ему мужчина.
Игнат замер. Он всегда был смелым только с теми, кто слабее. На мужчин его животной агрессии никогда не хватало.
Иван не стал кричать. Он просто посмотрел на Игната долгим, тяжёлым, изучающим взглядом.
— Ты кто такой? — спросил он тихо, но в его голосе была сталь.
Потом он шагнул вперёд. Без замаха, без угрозы. Он просто схватил Игната за ворот дорогой куртки и без видимых усилий потащил к двери. Сопротивление было бессмысленным. Игнат, который секунду назад был воплощением ярости, вдруг обмяк и превратился в испуганного, бледного мужчину. Он что-то несвязно бормотал, пытался сохранить остатки достоинства, но выглядел жалко и унизительно.
Иван буквально вытолкнул его на лестничную площадку и захлопнул дверь.
Вероника всё ещё стояла у стены, её била мелкая, нервная дрожь. Иван подошёл, обнял её крепко, но нежно.
— Всё, тихо. Он ушёл. Он больше никогда не вернётся, — шептал он, гладя её по волосам.
Он не задавал вопросов. Он просто был рядом. Принёс ей стакан воды, усадил в кресло, а потом молча взял веник и совок и начал аккуратно, методично собирать осколки. Вероника смотрела, как его сильные, надёжные руки убирают следы разрушения, и её дрожь постепенно унималась. Его спокойствие передавалось ей, вытесняя страх.
Когда последний осколок был убран, она подошла к нему и крепко обняла сзади, уткнувшись лицом в его широкую спину. Она поняла, что сегодня закрылась не просто дверь перед бывшим мужем. Закрылась целая тёмная, страшная эпоха её жизни. Тот мир, где любовь была неотделима от боли и страха, остался за этой дверью навсегда. Теперь рядом с ней был человек, который защищал её одним своим присутствием. Человек, для которого любовь была синонимом заботы, уважения и покоя. И в душе Вероники, на месте выжженной пустыни, наконец-то воцарился глубокий, незыблемый покой. Она была в безопасности. Она была дома.