Слишком добрые споткнулись на... милосердии
Утренняя заря лениво разлеглась на востоке гигигантской жар-птицей, неспешно расправляя свои огненнопёрые крылья.
Марья налюбовалась красотой восхода и уже послала сотню поцелуев светилу, с трудом выбиравшемуся из облачных перин и подушек.
Когда любовь уходит, не хлопая дверью
Вдруг колечко на её пальце, подаренное духом солнца, вспыхнуло так ярко, что ей пришлось зажмуриться. Это был прямой эфир с небес: «Я на связи, мир прекрасен, не грусти, милая!»
Лёгкий морозец уже тронул тонкой кистью кончики трав и поздних цветов. Государыня поводила руками. Иней растаял.
– Опять кого-то спасаешь? – Андрей вышел к ней в свитере и лёгких брюках.
– Пытаюсь хотя бы на день-два продлить жизнь травушкам. Ну или на час-два.
– Тебе их жаль особо, они ведь тебе родственники. Зуши тебя из травы наваял.
– А тебя Гилади – из опилок.
– Было дело, – усмехнулся монарх-патриарх.
Он мягко сграбастал Марью в охапку и перенёс в тёплую сонную спальню. – Часок ещё вздремнём. Выходной же. Или ты хотела выморозить в себе что-то?
Заботливо укрыв её одеялом, вздохнул:
– Страдаешь по нему?
– Нет!
– Ну да, ну да. Выговаривайся, брусничка. Я деликатно ждал больше года, пока ты отболеешь им. Царюша выпал в осадок. На службе о нём уже забыли. Я тяну и свои, и его обязанности. Кайфушник... И кто он нам теперь: враг или друг? Мы же на целую тыщу лет оттянули его порку. И тут – нате вам! – Романов взял и соскочил с подножки и умотал в свободное плавание. Я начинаю переживать за финал золотого тысячелетия. Ну так что тебя гложет, жёнушка? Колись!
...Эти двое, безропотно тащившие на себе целую цивилизацию, к исходу тысячелетия надорвались и выдохлись. И нашли точку опоры друг в друге, потому что больше прислониться было не к кому.
Марья улыбнулась и положила голову ему на живот. Он шепнул: “Щекотно”, подтянул её выше и обнял.
– Успокойся, я больше ничего к Романову не чувствую, – призналась Марья. – Даже отвращения.
– Вообще?
– То-то и оно!
– И когда это началось?
– В то утро, когда он презентовал свою Моргану. Помню, вырядился в парадное одеяние в золотых позументах и вышел в гостиную, а я как раз доедала завтрак. Он встал у зеркала, ну того, во всю стену, и давай себя рассматривать. А я… отвернулась. У меня от его красоты в зобу дыхание ну совершенно не спёрло, понимаешь? А он ждал возгласов. Я подумала: “Белый цвет всем к лицу, это ведь цвет света”. А потом всё-таки заставила себя повернуться к нему и дежурно сказала: "Тебе очень идёт белый!"
Она покаянно вздохнула:
– Это было проявление чёрствости, знаю. И именно тот момент стал началом конца! Он обиделся. Либо просто время пришло. Когда после вашего с ним торга насчёт меня на балу он повёл меня на танец, я почувствовала, что нам друг с другом больше – неинтересно. У него глаза больше не играли, а мне не хотелось тепла его рук. Ну и главный индикатор – музыка. Она всегда меня страшно заводит и толкает на выкрутасы, а тут желание чудить начисто пропало! Я спросила его мысленно: “История нашей любви закончилась?”
– А он?
– Не ответил.
– И что было дальше?
– Я вернулась домой. Романов явился утром, когда я гуляла в саду со зверятами. Он повесил мундир на спинку кресла в гостиной и пошёл дрыхнуть. Я... накинула его на себя… и всё прочла.
– Что именно?
– Он бродил по городку, присоединялся к группам гостей, танцевал с губернаторскими внучками. Пока не услышал из окон какого-то уютного бунгало звуки ноктюрна Шопена номер двадцать. Внутри обнаружил одинокую девушку с косой, игравшую на фортепиано. В итоге он подарил пианистке этот дом и… она его отблагодарила.
– И ты собрала вещи?
– Естественно. Мне, как всегда, некуда было идти. Тем более со скарбом. Но я всё-таки наполнила барахлом три чемодана. Забрала всё до последней мелочи, даже шкатулку с иголками и нитками. Он накупит новое. Тем более, что у нас с той девушкой размеры разные. Она рослая, почти с него, крупная, так что ей мои шубы – на нос.
– И таким чудесным образом ты оказалась у меня на день раньше договорённости. Когда я обнаружил тебя у речки на чемоданах, меня чуть кондрашка не хватила! Подумал: галлюники после ночной пирушки. Переел морепродуктов, наверное. Но всё это уже было неважно. И что же внутри тебя тогда творилось, милая?
– А ничего не творилось. Впервые в жизни... Я вдруг увидела всё глазами Романова. Ну приелась я ему. Как и картина Кабанеля с Венерой, которая, по его словам, списана с меня. А Романов… прискучил мне. Вот так умирает любовь: обыденно, без оркестрового туша. Человек без комплексов и обязательств просто взял и свалил в закат.
– Но ты всё это время грустишь.
– А разве ты забыл, что грусть – признак высокой души?
– И это говорит самая смешливая хохотушка в мире!
– После похорон любви, которой было переполнено моё сердце, полагается немного покручиниться. На траур обычно даётся год.
– Но ты горюешь уже год с лишком!
Марья всполохнулась и задышала Андрею в плечо:
– Я немножко ... в стрессе.
– Чего вдруг?
– А если и ты меня бросишь?
– Вот дурочка! Да счастливее меня нет в мироздании! Каждый день благодарю Бога! И нашего небесного куратора, который сдержал слово и элегантно воссоединил нас. А то я уже хотел впасть в отчаяние! Думал, ты окончательно на Романове свихнулась! Я мучился, Марья! Но смирял себя.
– Могущественный маг смирял себя перед тем, кого мог превратить в горсть пыли. Ветер развеял бы, и никто никогда не узнал бы, куда Романов девался. А ты его ещё и сколько раз вырывал из лап смерти!
– Мы с тобой посланы сюда в качестве эмиссаров Бога. Этим всё сказано. Ты, милая, сделала всё, и даже больше! Вот тебе монаршья-патриаршья медаль за это!
И он смачно поцеловал её в земляничные уста.
Огнев валялся на кровати, разбросав ноги, крепко сжав в объятьях женщину, красивее и желаннее которой не было в целом свете. Накручивал на палец её кудри, поглаживал выгнутую спинку. Совсем разомлел от этой семейной идиллии.
Ему было неизъяснимо хорошо рядом с той, которую он тысячу лет методично выцарапывал из любовного треугольника – и вот эта наносящая раны штуковина рассыпалась к чертям собачьим. Андрей Андреевич и Марья Ивановна стали классической супружеской парой. Просто, счастливо и навсегда.
– Милая, давно хотел спросить: как у тебя получается каждое своё движение делать балетно красивым? Лебединым. Эстетичным. Лилейным.
– Итог шестисот лет жизни бок о бок с эстетом… Он смотрел на меня порой часами. Не отрываясь. Попробуй тут почеши нос или зевни. Но и когда его рядом не было, он тоже наблюдал. Я привыкла к контролю…
– Бедняжка. Зато со мной ты естественна, как дуновение ветра.
Почему Романов остыл?
Андрей глубоко вздохнул:
– Чувствую, ты хочешь проанализировать, почему Романов к тебе охладел.
– Тебя хлебом не корми, дай что-нибудь разобрать по винтикам. Что ж, порезвись. Ну бортанул он меня. Впервой, что ли? Тебе же лучше: не надо делить меня.
– Для меня радость! А вот для нашего проекта – большой вопросительный знак. Мы научили Романова всему-всему. А он выскользнул из зоны нашего влияния. Что он задумал? А если в его планах сорвать наши планы? Итак, ты готова послушать мужчину?
– Всегда готова!
– Итак, он зашифровался. Чем занят, – не продраться сквозь силовые поля. Думаю, он обучает пианистку тому, чему тебя так и не смог. Давай сперва разложим по нотам его уход в закат. Думаю, Романов не разлюбил тебя, а исчерпал формат. Он же у нас прорывник, таран, человек-проект. Его стихия – созидание невозможного, чтобы у всех от восторга челюсти на пол попадали. Ты, Марья была его самой амбициозной и сложной целью.
Но он любит не обладать, а завоёвывать. Пока ты металась между нами, он был в своей тарелке: строил козни, отбирал, побеждал. Но стоило тебе окончательно стать «его», мотор заглох. Ему стало... скучно. Как гению, дописавшему роман: точка поставлена, книга больше не интересует.
Романову была нужна не жена, а богиня. Его заводила твоя неуловимость. Он боготворил в тебе идеал, Венеру, существо из иного мира. А в быту ты оказалась тёплой, живой женщиной, которая грустит и возится со зверятами. Его любовь была не к реальной женщине, а к проекции.
А ещё ему позарез нужны зрители. Когда он вышел в парадном мундире, то ждал от тебя трепета, как и от толпы на презентации города. А ты... отвернулась. В тот момент он получил жёсткий системный сбой: его главный зритель перестал аплодировать. И романовское эго, этот ненасытный двигатель, заглохло без топлива. Без твоего восхищения его любовь сдулась.
Романов не способен на тихие чувства. Ему подавай вечный театр, где он – продюсер, режиссёр и главный герой в одном лице. Он разлюбил не тебя, Марья, а отсутствие грома и молний. Когда его Венера оказалась просто женщиной, которая проигнорировала его у зеркала, он ... переключил канал. Пианистка в бунгало – это его новая формула.
– Ну и зачем ты этому кобелю сейчас крылышки приделываешь, Андрей? Или задабриваешь, если он нас сейчас слушает?
Андрей мягко, но решительно закрыл ей рот ладонью:
– Дай договорить! Он не предатель. Он заложник своей натуры. Титан, обречённый строить новые ковчеги, потому что не умеет жить в готовых.
– Ищет бури?
– Условно – да. А ещё он выгорел. Его гениальность – это реактор холодного синтеза, которому нужно вечное горючее: азарт, аварии, кураж, восторги толпы. Это его урановые стержни. Ты была его личным рудником, целой обогатительной фабрикой. Но когда перешла в режим «тихого семейного очага»... реактор начал затухать. И он рванул на поиски новизны. И нашёл её в аккордах ноктюрна и во взгляде девушки за роялем.
– Мне заплакать от умиления? Кот побежал на запах течной кошки – это же поэзия!
Андрей улыбнулся и, огладив Марью, ударил по клавише:
– Последний штрих: Романов – человек, закинутый на игровое поле двух сверхлюдей. Однако всё это время он тешил своё самолюбие, что это он ведёт игру! А мы ловко ему подыгрывали. Думаю, он докумекал, что все его победы, трагедии и страсти-мордасти – всего лишь учебный симулятор, который сверхсущества устроили, чтобы подтянуть, дорастить его до себя, ну и для нашей развлекухи тоже... Это сломало самую основу его личности. Его бунт против тебя, Марья – это не измена. Это первая по-настоящему самостоятельная попытка выйти из-под нашего контроля. Его уход к пианистке – это крик: «Я САМ! Я больше не ваш эксперимент! Я выберу себе простую, человеческую любовь, которую вы никогда не поймёте!»
Опустить и зарыть
Марья не выдержала и расплакалась, оросив грудь Андрея. Потом успокоилась и стала тихонько копошиться и скрестись в его шерстинках, вводя Андрея в невыносимое блаженство.
Он разомкнул кольцо рук и откинулся на подушки. Поиграл желваками, приводя мысли в порядок:
– Вот что! Игры в доброту закончены. Давай думать, как будем выпутываться.
Марья притихла, словно её окатили водой.
– Я много раз тебе сигналил: хватит! Но ты снова и снова ставила нашу миссию на грань срыва! Я уж молчу о сотнях мелких задач, которые едва не рухнули. Ладно, фиг с ними, я разруливал. А всё из-за твоей слепой жалости к Романову! А он тебя жалел?! Особенно когда его папаша приказал утилизовать тебя, ещё живую! Свят мог хотя бы пульс твой проверить! Вызвать врача. Оказать первую медпомощь. Искусственное дыхание в вузе проходил, тренировался на манекенах и сокурсницах. Он должен был лечь под колёса машины, которая тебя увозила. Но нет! Двадцатилетний обалдуй придушил девочку-подростка, разнюнился и бегом звать папашу-бандита, у которого был один разговор: прикопать в лесу! Каждый раз, когда я думаю об этом, у меня кулаки чешутся размозжить ему башку.
Андрей так стиснул свои пудовые кулачищи, что аж костяшки побелели.
– Мы слишком долго с ним возились, соломку подстилали, и он возомнил, что стал нам ровней и что-то там искупил. А на деле лишь загнал глубже свою вину, как занозу. Пора её вытащить.
– Андрюш, но ведь это необязательно должны делать мы. Есть Регулятор-Хронос со своими опричниками.
– Всё сделают без тебя. Блестящий барин, вознёсшийся на Олимп на наших плечах, вдруг осознал, что был для нас всего лишь домашним питомцем. И тут же укусил руку своей защитницы. Чтобы доказать, что не лыком шит.
– Да, он приобрёл ореол поистине шекспировского… даже не знаю, кого. Злодея, героя? Или помеси? – поддакнула Марья, шебурша в пшеничных волосах Андрея.
– Бумеранг возвращается. Он должен прочувствовать всё, что испытала ты по его вине. Ты десять веков своей патологической любовью оттягивала возмездие! Ваш разрыв – это не конец, а начало расплаты. Иного пути нет. Он должен оплатить всё. Таков закон.
– А ты – ревнюшка!
Андрей выкипел и замолчал. Затем, пытаясь совладать с собой, выпалил наболевшее:
– Кстати, Ферапонт, по вине которого я разбился в три года, потому что он заставлял меня лезть на верхотуры за бортевым мёдом, искупил свои глупость и алчность тем, что тысячу лет рабски служил мне. Романов же, пожелав разом обнулить родовые и кармические преступления и взяв на себя крест оклеветанности, обрёк тебя на бесчисленные страдания. И вспомни, сколько раз в припадке ярости он физически калечил и убивал тебя! Бил нежное существо смертным боем! Теперь он должен испытать всё то же самое. Тотальное крушение своей сути.
Марья ещё никогда не видела этого сибирского здоровяка-добряка в таком исступлении.
– У тебя короткая память, брусничка, но я-то помню, в какое месиво превращал он тебя! И да, этот хлыщ должен испытать тот же инфрафизический страх. С полным осознанием! Гений контроля и расчётов должен оказаться в ситуации животного бессилия, где его логика, власть и деньги будут – ничто! Почувствовать всё, что испытывала ты в часы атавистического ужаса.
– Да-а-а, – философски протянула Марья. – Значит, его зароют живьём? Он переживёт экзистенциальное погребение? И тогда все его достижения, наследие и личность будут от него отчуждены и закопаны в перегной?
– Да, он обязан оставаться в сознании. Чтобы сполна почувствовать, каково это, когда от тебя, полного сил, избавляются, как от пакета с объедками. Все палачи прошли через то, что устраивали жертвам.
Они замолчали, переживая каждый своё и друг друга.
– Его роковая любовь к тебе, Марья, была всего лишь экспериментом, – безжалостно сказал Андрей. – Она станет последним гвоздём. Твоего Романова выбросит в реальность, где его величайшая страсть – всего лишь учебник по взрослению души. Пусть живёт с горящими головёшками внутри. Точь-в-точь такие он забрасывал в тебя, когда вышвыривал на улицу без объяснений. Садист проклятущий!
Повисло тяжёлое молчание.
– Значит, моя любовь была охранной грамотой для него? – задумчиво повторила Марья.
– Да.
– Карающая длань не трогала его именно потому, что я его любила?
– Наконец-то дошло...
– Боже, Андрей! Никто никогда меня не жалел! Ты единственный в целом мире! – и она зашлась слезами, уткнувшись ему в бок.
– Ты должна окончательно отпустить его, Марья. Позволить Хроносу свершить правосудие. Это и есть милосердие. Этого холёного, надушенного барина собьют с ног, повергнут ниц и вываляют в той же земле с прелью и грибницей. Его гордость и белый мундир станут тленом, помнящим твой последний вздох. Он всю жизнь убегал от этого, пытаясь откупиться грандиозными проектами. Помочь ему теперь сможет только одна Инстанция. Мы должны позволить ему упасть, достичь дна и самому попросить Того, Кто знает о предсмертной агонии не понаслышке. И тогда помощь придёт от Того, чьими эмиссарами мы и являемся.
Андрей рывком сел, затем встал, размялся.
– Только так Романов поймёт: всё его величие – жалкая ширма, прикрывавшая трусость. И останется у него одно – впервые в жизни попросить не прощения, а шанс начать с нуля. И Господь смилостивится. Ибо для Него равны и гений, и сверхчеловек, и последний грешник, нашедший в себе смелость посмотреть правде в глаза.
Пыльца юмора
Они поужинали молча, придавленные тяжестью приговора, нависшего дамокловым мечом над Романовым.
Андрей читал испуганные мыслишки Марьи: “Может, надо снова Свята полюбить, чтобы выставить ему защиту? Разве он с его инфарктами выдержит?”
Он намазал ей горбушку маслом, протянул:
– Мы с тобой, Марька, всегда смиренно оправдывали любой, даже самый непонятный чих судьбы, – сказал Андрей, и голос его звучал мягко, а в глазах заплясали весёлые огоньки. – Если бы мы сопротивлялись каждому зигзагу, то давно бы напоминали двух котов, которых сунули в мешок с гвоздями и битым стеклом. А так... мы просто доверяем Дирижёру, даже когда кажется, что оркестр играет что-то не то.
Марья поцеловала его руку и подхватила с игривой улыбкой:
– В этом мы похожи на реку, которая, встретив камень, не устраивает митинг протеста, а просто журчит себе дальше, обтекая его с обеих сторон. В итоге попадает куда надо – в море! Наша философия – это искусство видеть в каждом жизненном узоре, даже самом кривом, руку талантливого, хоть и слегка рассеянного Вышивальщика.
– Наше с тобой соглашательство, – продолжил Андрей, с любовью глядя на неё, – это и есть та самая богопослушность. У тебя, брусничка, оно прямое, как шпага. А у меня... – он почесал бровь, – ...более опосредованное, через километры отчётов, толпы чиновников и горы прошений. Я как главный диспетчер на космодроме, который знает: каждая странная просьба – это не блажь, а часть полётного задания свыше.
– На деле это означает, что все люди на планете – это частицы одного грандиозного замысла, – заключила Марья.
– Мы с тобой – скромняги-проводники, – кивнул Андрей. – Ты – солирующая скрипка, чья музыка рождается от одного взгляда на Дирижёра, а я... – он сделал паузу, и на его лице появилась лукавая усмешка, – ...я тот самый метроном, который отбивает ритм для всего оркестра. Скучная роль, но без меня ваш брат-виртуоз запросто уйдёт в запой от вдохновения и устроит джаз посреди симфонии! Мы и есть тот дуэт, который играет саундтрек к мирозданию. Однако на аплодисменты даже не рассчитываем. Наша награда – в самой музыке.
Марья рассмеялась, и её смех прозвенел, как бубенец, подавший тонику невидимому оркестру. Она допила чай и попросила у роботессы Аксиньи добавку.
И в этом тёплом заключении, сказанном набитыми ртами, их тысячелетняя мудрость обрела ту самую «пыльцу юмора», которая помогает нести невыносимое бремя бытия, не сгибаясь и не ноя, а улыбаясь и смеясь.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская