Шел четвертый год страшной войны! Войны, которая уже унесла столько жизней, сколько невозможно было себе представить. В каждом доме без исключения кто-то погиб; не редкостью было, когда погибали все мужчины в семье, от деда до последнего внука. Мужиков в деревне почти не осталось. Дошло до того, что забирали уже по второму разу. Организовывали медицинские осмотры, и ранее демобилизованных снова отправляли на фронт.
Тяжело было и в тылу. Работать в дневное время на своих участках запрещали — рук не хватало для колхозных работ. Нормы были огромными, люди буквально сутками не разгибали спины. Питались скудно: в муку примешивали желуди, картофельные очистки или жмых. Летом выручали грибы и ягоды, везде и всюду добавляли лебеду и щавель. Тяжелее всего было зимой. Запасы с лета были скудными, а сил нужно было много, потому как всю зиму приходилось возить дрова из леса. Спасала небольшая речушка за огородом. Люди рубили лед и совком поднимали со дна ил в надежде, что попадется ракушка.
В ночь навалил снег, ноги проваливались, и Таня с Мариной постоянно падали. В начале пути, со свежими силами, они быстро вставали, но скоро устали, и идти стало совсем тяжело, а вставать и вовсе мучительно. И вот, снова свалившись в снег, Таня, поудобнее устроившись в сугробе, раскинула руки и мечтательно смотрела на серое небо, спрятавшее за собой солнце. Редкие снежинки причудливо вертелись и, коснувшись лица, щекотали, превращаясь в маленькие капельки.
— Тетя Марин, а для чего мы живем?
—Ну, как для чего… Родилась — живи. Заводи семью, детей расти.
Таня дунула на летящую снежинку.
—Если бы не война, я бы уже родила, наверное, и кое-кто был бы бабушкой.
—Вставай, бабушка… — Марина бросила в Таню маленький снежок.
Наконец дошли. Выбрали дерево. Большая двуручная пила с трудом поддавалась женским рукам. Но вот дерево затрещало и наклонилось. Марина навалилась на него, и оно шумно упало. Таня тоже хотела помочь, но у нее закружилась голова и она едва не упала.
—Что с тобой, Танечка, - бросилась к ней Марина.
Таня пожала плечами.
Марина усадила ее на санки и потрогала лоб. Сначала рукой, потом губами.
—Не горячая.
—Да все уже прошло, теть Марин.
Кое-как добрались до дома. Маша встречала дымящейся кашей, разлила чай.
—Маш, что-то не нравится мне наша Таня. В обморок сегодня чуть не упала.
Маша оставила тарелки, потрогала лоб и грудь дочери.
—Ну, хватит вам… Мама… что ты как с маленькой. Просто устала немного.
Маша начала накладывать еду.
—Поешь вот горяченькой.
—Я не буду, — отмахнулась Таня.
—Что значит «не буду», — возмутилась Маша, — белее мела сидишь.
—Пашке напишу, — Марина постучала пальцем по краю стола.
—Не надо никому писать, я чай попью и пойду лягу.
И, взяв в худенькие ладошки большую кружку, долго держала ее в руках, прежде чем сделать глоток.
—Ну, что вы на меня так смотрите? Посплю, и все пройдёт. Мам, пока вспомнила: Пашка письмо просил Нюрочке передать, ты же завтра к ней пойдешь? Вон оно, на подоконнике. Не забудь.
Таня поставила кружку и пошла спать.
— Давай-ка я к Нюре пойду, а ты останься. Это ведь дней на пять, а то и больше может получиться. А она, вон, сама видишь, — Марина с волнением посмотрела на печку.
—Да я сама хотела… — вздохнула Маша, — Нет, Марин, не могу я тебя в такую даль посылать. Сама пойду. Я мать, мне и идти.
—Машка, не спорь ты со мной, тебе нужно с Танюшкой остаться. А мне главное, чтобы машины колею от Тынковки набили, а то не дойти.
И, не дав Маше ответить, она ушла.
Утром, когда Таня еще спала, Маша с Мариной присели на дорожку.
—Дров вам на неделю хватит. Если уж что — яблоню руби, а Танюшку за дровами не таскай.
Обнялись. Марина навязала на палку большой узел и вышла. На улице она обернулась: через маленькое оконце Маша со слезами крестила подругу. Марина подбросила поудобнее узел и пошла.
— Господи, дай дойти и вернуться, — проговорила Маша, глядя в угол с иконами. Потом убрала со стола чашки, с подоконника взяла письмо, переложила в стол и села на сколоченную еще Николаем лавку.
— Господи, письмо! — почти закричала Маша, схватила его и в чем была выскочила догонять Марину.
—Маринка, письмо! — закричала Маша.
Марина сунула его в карман, отругав подругу за то, что та раздетая выскочила.
—Спасибо тебе Мариночка!
—Иди в дом, пока не простудилась, — с улыбкой ответила ей подруга.
Тропа по деревне была набита, шлось легко, но на сердце лежал камень: если от Тынковки не проехала ни одна машина и не оставила колею, придется вернуться. По такому снегу за день не дойти. С тяжелым сердцем подходила Марина к дороге. Но повезло: под ногами — плотно укатанная колея.
«Есть Господь на свете: и дорожку мне приготовил, и мороза нету. Засветло доберусь». Перебирала она в голове радостные мысли.
В окружающей полутьме все казалось серым, только корявые дубы бросались в глаза своей чернотой. Скоро рассвело, но солнце так и не смогло пробиться сквозь сумрачное небо. Однако Марина видела его. Как будто за шторкой катилось оно по небу. Вот поднимается все выше и выше, поворачивает, а вот уже за спиной подкрадывается к земле. Скоро завалится за лес и исчезнет.
Марина останавливалась только для того, чтобы перекинуть узел на другое плечо. Когда хотелось пить, снег подхватывала на ходу, так ей хотелось успеть до темноты. И вот наконец Нюрочкина деревенька и дымок из труб.
Хоть и была Марина у Нюры несколько раз, но дом хорошо запомнила. Вот он, дубовый трехстенок с пристройкой из кирпича.
Видно, караулили гостей, потому как уже бежала Нюра Марине навстречу.
—Тетя Марин, тетя Марин, Господи, как же я рада вас видеть, — она воробушком прижалась к тетке и заплакала, — а мама, Таня, как они?
—Танюшка прихворнула, ходили за дровами, наверное, простудилась. Я ее с матерью и оставила.
—Правильно, правильно… Ну, пойдем в дом, давайте узелок.
Марина зашла в сени и вскрикнула: в углу сидела женщина, как-то неестественно прислонившись к стенке.
—Господи, кто это? — от страха у нее перехватило дыхание.
—Это моя свекровь, она умерла, — со страхом в голосе ответила Нюра.
Марина перекрестилась.
—А почему она здесь?
—А куда я ее дену? Могилу вырыть некому. Попробовали с соседкой — земля промерзшая, как камень. Ни одного мужика в деревне. На улице оставить — лисы обглодают, не в сарай же… Вот сюда и вытащили.
На последних словах она снова заплакала.
На ее плач прибежала дочка и тоже заревела. Марина затолкала всех в дом.
—Ну-ка, бросьте реветь! Бабушка Марина к вам весь день шла, а они меня слезами встречают. Не стыдно? Вот тебе, — и Нюра получила в руки письмо. — А тебе поглядим, чего, — и достала из узла кусок жареного сахара. Девчушка с радостью взяла и тут же начала его грызть, все еще всхлипывая и вытирая рукавом слезы.
—Позже прочитаешь, — обратилась Марина к Нюре, разворачивающей письмо, — дай-ка что-нибудь покойницу накрыть.
Нюра вытащила из сундука простынку.
—Пойдем, посветишь.
Нюра зажгла лампу, и они вышли в сени. Покойница все так же сидела на полу, облокотившись на стенку. Теплый свет от керосинки разлился по ее окоченевшему лицу, и Марине показалось, что покойница жива и просто спит. Холод пробежал у нее по спине, и она поскорее набросила на нее покрывало.
Вернувшись в дом, сели наконец ужинать.
—Давно умерла-то?
—Сегодня десятый день.
—Ох, и натерпелась же ты, — Марина погладила Нюру по головке, а та прижалась к ней изо всех сил, и только боязнь разбудить дочку удерживала ее от рыданий.
—Она добрая была, любила меня, помогала во всем. А потом Сашка… — тут Нюра запнулась, ком в горле не давал договорить эти страшные слова, — и она с ума сошла, а потом и умерла… а я одна осталась с Катей… Корову доить — мимо идти, просто из дому выйти, а она лежит…
. * * *
Таня проснулась к обеду. Немного поела, но все равно чувствовала какую-то вялость. Делая даже самую легкую и простую работу, часто останавливалась, опиралась на стенку и пыталась отдышаться. А через несколько дней и вовсе слегла. Маша не отходила от нее, поила с ложечки, ставила компрессы, но все это мало помогало. Таня с каждым днем угасала. Врача в деревне не было, везти в район было не на чем. Маша была в отчаянии. Она как могла утешала сама себя, но материнское сердце подсказывало готовиться к худшему.
Часами сидела она рядом с дочерью, гладила ее, брала за руки, которые превратились в веточки. Татьяна уже почти не говорила, потому что сил не хватало даже на слова. Невозможно было без боли смотреть в ее синие глаза, которыми она безмолвно говорила: «Я все понимаю, что со мной происходит. Помоги мне, мама, сделай что-нибудь, мне так не хочется умирать». Но Маша помочь ей ничем не могла и, видя, как мучается ее ребенок, умирает буквально на глазах, страдала невыносимо.
А Таня уже даже не пыталась говорить, и если когда-то ей было страшно умирать, то сейчас она так устала, что смерть казалась ей избавлением. Часто она проваливалась в какую-то странную пустоту, будто засыпала, но ей совсем ничего не снилось. Когда пустота отступала, она не сразу могла понять, кто она. Однажды она застряла в камне, который поглотил ее и давил с такой силой, что она не выдержала и закричала. Но крик только отстраивал вокруг новые и новые камни, замуровавшие ее окончательно. Глаза ее потускнели, зрение ослабло, и теперь она смотрела на все будто через слой воды. Она слышала слова, но не понимала их смысла. Изо всех сил пыталась угадать, вспомнить, кто она и что с ней происходит, но кроме простого осознания, что она есть, ничего не выходило.
Больше всего Маша боялась ночи и приходящей с ней тишины. Ей казалось, что та, как живая, приближалась и вставала рядом. Временами ей мерещилось, что Таня переставала дышать, и тогда ее охватывал такой ужас, что дрожали ноги и она задыхалась. Каждый вдох стоил ей огромных усилий, будто грудь сдавили страшными тисками. Пересиливая себя, она подносила свечку и, видя, что Танина грудь медленно поднимается, облегченно выдыхала.
Находясь в страшном настоящем, боясь будущего, она убегала в прошлое. Где жив муж, жива мать, и вокруг смех ее маленьких дочек. Вспоминала, как в моменты страсти искали с Колей укромное место. А потом мокрые волосы и измятые юбки напоминали о страстных минутах. Она увидела красное солнце, застрявшее у самого горизонта, курящего на крыльце мужа. «Как же я была счастлива… Как же я была счастлива. Почему же я этого не замечала… да и было ли все это?» Может, и не было ничего. И вся ее жизнь показалась старым, давно забытым сном. Сном, наполненным событиями, которых ты не помнишь. Знаешь, что были, а вспомнить не получается. Только обрывки.
Однажды умирающая очнулась. На глазах у нее блестели слезы. Часто бывает, что перед смертью больному на какое-то время становится лучше. Маша, сидевшая рядом, заметила эти слезы и бросилась к дочери.
—Танечка моя! Доченька!
Она зарыдала и, не совладав с собой, выскочила на улицу.
—Господи!!! Оставь мне дитя мое! Господи! — кричала она в небо, усыпанное звездами, — Не забирай! Что хочешь, сделаю! Буду снова жизни радоваться! Обещаю. Клянусь! — кричала она сквозь слезы.
Как она вернулась домой и уснула, она не помнила. Но сквозь беспокойный сон услышала, будто кто-то ее позвал. Она резко проснулась. Вокруг было тихо. Она подумала, что ей приснилось, но снова услышала:
—Мама.
Это Таня звала ее. Несвоим голосом она попросила пить, а после — открыть занавески. День был морозный и ясный, и через маленькое, забитое снегом окно ворвался солнечный свет. Радостью высветил он дальний угол, часть стены и потолка. Таня с улыбкой смотрела на этот сказочный луч, в котором танцевали пылинки. Маша взяла дочь за руку и, не сдерживая слез радости, шептала благодарственные слова, держа в сердце своем образ Спасителя. Маша стала молиться каждый день! Молилась она уже по-другому, не как раньше: теперь слова рождались в сердце и обжигали, как угли. В одно мгновение вера ее стала твердой, непоколебимой. Она просила, и Господь услышал ее: Тане стало лучше, и в сердце матери поселилась надежда, которая вернула ей силы.
. * * *
На Кировском заводе в Ленинграде Павел пробыл до осени 1941 г., когда большая часть оборудования с работниками и членами их семей была эвакуирована на Урал. И только в 1944 его отправили на фронт.
Паша просился в штурмовики, но пока взяли в группу закрепления. Там в основном были молодые крепкие ребята. Люди бесстрашные и отчаянные. Было тяжко: за каждой дверью могла ожидать засада, все что угодно могло быть заминировано, включая трупы. Внимание было на пределе, и это сильно изматывало. От разрывов снарядов уже никто не вздрагивал, страх притупился. Каждый день смерть ходила рядом задевая своими холодными крыльями, но она перестала быть страшной и пугающей, превратившись в обыденность.
Штурмовые группы шли первыми, за ними — группы закрепления и зачистки, а дальше подтягивались основные силы. После делался следующий прорыв, и так далее. Иногда штурмовые группы ловили кураж и слишком глубоко вгрызались в оборону противника, тогда наступала опасность, что они, далеко оторвавшись от основных сил, попадут в окружение. В этом случае приходилось быстро выравнивать фланги.
После первого боя Павел плакал. Ему было стыдно, но он не мог с собой справиться, не получалось сдержать слезы. Вытирая их рукавом гимнастерки, он виновато улыбался и разводил руками, как бы убеждая всех, что сам не понимает, почему так происходит. А в ответ ему по-доброму улыбались и понимающе кивали: мол, это нормально, бывает.
Особенно Паша сблизился с Иваном Курковым из Самары. Иван был на 6 лет старше, и когда Павел не мог унять слезы после первого боя, тот подошел и поддержал его.
—Да ладно тебе, я в первый раз вообще обоссался.
Павел посмотрел на него недоверчиво.
—Таким не шутят, — ответил Иван и призвал говорить потише, приложив ко рту указательный палец.
—И что, никто не заметил?
—Ливень был в тот день, вот и смыл мой позор!.. — Иван с наигранной озабоченностью посмотрел по сторонам, — Так что это военная тайна!
Они засмеялись.
— Ваня, а почему тебе никто не пишет? — как-то спросил у него Павел.
—А нет у меня никого, я детдомовский, — спокойно ответил Иван.
—Что, вообще никого нет?
—Никого, ваше благородие, — голос его звучал бойко и насмешливо.
—А родители?
—Отца не знал, да и мать не помню, если честно. Есть образ женщины в голове, и я считаю, что это мать. Я в три года осиротел, что я там мог запомнить.
—А родные?
Иван достал папиросы,и густой дым, как из паровозной трубы, повалил тяжелыми клубами.
—Не знаю… Может, не было, а может, брать не захотели.
—Слушай, поехали после войны ко мне в деревню, на первых порах у меня поживешь, пока дом тебе не справим или невесту с домом.
—Вот это отличный вариант, — соглашался Иван.
И они оба смеялись.
—Только красивую! А то подсунешь крокодила в юбке, и буду я в этом доме пятый угол искать.
—Вам, я погляжу, не так-то просто угодить. Давай так: если страшная, то тогда дом кирпичный.
—И без тещи, — подхватил Иван и, чтобы «во!», — он изобразил аппетитные женские груди.
—Вы ставите невыполнимые задачи.
—Как говорит наш комбат: «Многое в этом мире было достигнуто только потому, что люди не знали, что это невозможно».
—Слушай, а его коронка: «Задачу-то мы выполним, только что от нас останется», — и Паша щелкнул пальцами, как это делал комбат, когда заканчивал говорить.
В письме к Тане Паша рассказал ей про Ивана и попросил найти кого-нибудь, кто бы ему написал. Может, Нюра согласится. Надо сказать, что у нее в самом начале войны погиб муж. Сильно обгорел в танке и в госпитале скончался. Так Нюра осталась одна с маленькой дочкой. Сначала приехала к матери, но скоро вернулась в соседнюю деревню, где жила с мужем. Нужно было смотреть за свекровью, которая после смерти сына стала заговариваться и одна жить уже не могла.
Нюра согласилась не сразу. Не будет ли это предательством по отношению к погибшему мужу? Пусть это просто письмо, чтобы поддержать солдата, да который еще и сирота. Но все же? И все-таки она написала. Вот ее письмо.
Здравствуй, Иван! Пишет тебе сестра Татьяны, что сосватана за твоего боевого товарища Павла. Пишу, чтобы поддержать тебя добрым словом и сказать спасибо за то, что защищаешь нас от врага. Муж мой Александр погиб в 41-м году, в самом начале войны, и я теперь живу с дочкой Катей, которой недавно исполнилось 4 года. Тяжело нам здесь без вас, все легло на наши плечи, но как представлю, что вы там терпите, и жаловаться совестно. Только бы у вас все получилось. Пишу тебе письмо, а дочка отвлекает, ручку просит, порисовать. Все тетрадки мне изрисовала. Так что, Иван, буду заканчивать свое короткое письмо. И будет у меня к тебе одна просьба и пожелание — чтобы вернулся ты оттуда живой. Паше передавай добрый привет! До свидания!
Нюра.
Когда пришла почта и все облепили почтальона, Иван, как всегда, даже не шелохнулся. Он и представить не мог, что для него целых два месяца добиралось первое письмо в его жизни. И когда назвали его фамилию, он медленно повернулся на стуле и впился тяжелым взглядом в почтальона.
—Пошутить решил?
Все знали,что Иван — парень вспыльчивый, и черту с ним лучше не переходить.
—Какие шутки, — нервно заговорил почтальон, перебирая в руке письмо, — на сам посмотри.
Иван взял письмо, посмотрел на него и молча отошел.
Письмо Иван перечитывал несчетное количество раз, выучив его наконец наизусть. И теперь его волновал только один вопрос: писать ли ему ответ.
—Пиши, конечно, — советовал ему Паша.
—Думаешь? — сомневался Иван.
—Уверен! — отвечал Павел.
—А что писать-то?
—Ну, не знаю, — Павел задумался, весело оглядываясь по сторонам. — Напиши, вон, про Смирнова. Что есть у нас такой боец, Толик Смирнов, который за три года подшиваться не научился.
Смирнов,услышав свою фамилию, вытянул шею.
—Паш, я серьезно, я же не писал никогда.
—Да я тоже такой себе писатель. Поблагодари за письмо, мол, очень рад и все такое, спроси что-нибудь, ну, чтобы ей ответить пришлось, так и завяжется.
Много раз Иван переписывал свой ответ: то ему казалось, что почерк у него неразборчивый, то он менял местами слова, пытался найти и исправить ошибки. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, но Паша, прочитав очередной вариант, свернул его и запечатал в конверт.
Казалось бы, простое письмо, но оно разделило жизнь человека на «до» и «после». Иван все чаще думал об этой далекой девушке с маленькой дочкой. Представлял, как она выглядит, какие у нее волосы, руки. Как она писала ему письмо. Теперь жизнь свою он отмерял письмами, которые приходили к нему из далекой русской деревни, написанные красивым женским почерком. Впервые за долгие годы он начал бояться. Бояться потерять свою Нюру, девушку, которую он даже не видел, но которая стала ему дороже всего в жизни.
На одном из штурмов ребята попали под сильный минометный обстрел и потеряли друг друга. Павел заскочил в дом. Замерев на секунду, он медленно пошел по длинному коридору. Как бы аккуратно он ни наступал, под сапогами предательски хрустели разбитые стекла. Дом был двухэтажный. На первом этаже были какие-то магазинчики. По всему было видно, что тут совсем недавно были люди, а может, есть и сейчас.
С этими мыслями он дошел до лестницы, медленно высунулся и, убедившись, что она пуста, пошел наверх. Теперь вместо стекла скрипели ступеньки, и приходилось плавно перемещать вес тела с ноги на ногу при каждом шаге.
Павел почти поднялся, когда услышал отчаянный женский крик. Женщина орала так, как будто ее резали. Прикрываясь криками, он пошел быстрее. На этаже в коридоре никого не было. Наконец в одной из комнат он увидел, как здоровенный немец пытался изнасиловать женщину. Она отчаянно сопротивлялась, но это было бесполезно: немец был такой огромный, что за ним ее почти не было видно. Павел взял автомат таким образом, чтобы ударить немца по голове прикладом, и уже замахнулся, как тот обернулся и закрылся руками. В следующую секунду он выхватил пистолет и выстрелил.