Мысли её оборвали знакомые голоса. К ней подскочила взволнованная Маша, но, увидев её счастливую с ребёночком на руках, облегчённо выдохнула. Марину с крохой посадили на телегу, и лошадь неторопливо пошла в сторону дома. Молодая мать улыбалась своему малышу. Она была самой счастливой женщиной на свете.
А по двору металась до смерти напуганная Анна Семёновна. Когда она прибежала на крики Тани, Маша уже гнала лошадь. Никто толком ничего не мог объяснить, кроме того, что с Мариной плохо. От всего происходящего с ней чуть удар не случился и, увидев наконец вдалеке плетущуюся к дому лошадь, она не выдержала и, подволакивая ушибленную ногу, побежала навстречу.
Как молодая, запрыгнула она в телегу и, разглядев у Марины на руках маленький свёрточек, принялась смахивать накатившие слёзы.
—Кто? — почти шёпотом спросила она, почему-то у Маши.
—А я почём знаю, — Маша кивнула на Марину. Та улыбнулась и пожала плечами.
Бабка не могла оставаться в неведении по такому важному вопросу и полезла выяснять.
—Мальчик, — объявила она и, кажется, была этим довольна. На самом деле важнее для неё было проверить, не калека ли родился. И, убедившись, что всё в порядке, бабка выдохнула.
—Таня, ты жениха просила, — обратилась к ней Марина, — вот тебе жених.
—А что мне с ним делать, он какой-то маленький.
Все засмеялись.
—Подрастёт, — ответила ей бабка.
—И сколько мне ждать? — снова спросила Таня.
Но ей никто не ответил.Все только улыбались, покачиваясь в толкающейся телеге.
Пролетели годы. Машины девки повыходили замуж и разлетелись как птицы, только одна Таня осталась в родительском доме.
Бабки умерли друг за другом,как и загадывали. Немного пережила Анна Семёновна свою подругу. Уходила она спокойной, что Маринку не одну оставляет. А от неё всё равно уже толку нет, совсем старая. Глазами бы всё сделала, да сил нет. Пошла как-то жуков с картошки собрать, так и упала между грядок, и лежала пока не нашли.
Умерла она тихо,без мучений. Просто не проснулась, и всё. Перед сном она, как всегда, перекрестила подушку и помолилась.
В доме было тихо.Только одинокая мошка билась, запутавшись в занавеске.
—Маринка, а сколько мне лет?
—Девяносто шесть.
—О? Сто лет почти прожила, а спроси — и вспомнить нечего.
Она замолчала и,уже засыпая, добавила:
—Яблоки хороши в этом году.
Таня выросла красавицей. Не раз приходили за неё свататься, но она всем отказывала. Сестры были уже пристроены, и она одна осталась в родительском доме, её и не торопили. А когда Маше говорили, что потверже надо бы с девкой, она отвечала: «Что ж я, последнего птенца из гнезда погоню? Захочет — сама улетит, подгонять не стану!»
Когда у Насти родился второй ребёнок,Таня уехала помогать и прожила у сестры почти три недели. Паша за это время осознал, как сильно он её любит, как тяжело ему без неё. Каждый день съедала его мучительная тоска, изводили мысли: а что если она кого-то там встретит и не вернётся или вернётся не одна.
И вот в день, когда она возвращалась, он поехал встретить её, твёрдо решив признаться в своих чувствах.
Дороги он не заметил.
Навстречу идет Таня!
"Как же она хороша!» — почти вслух сказал Павел.
—Здравствуй, Таня!
—Привет! — ответила девушка.
Паша забрал у неё узелок.
—Как съездила? Как Настя?
—Нормально съездила, только устала… и по дому соскучилась. Подумать не могла, что с детьми так тяжело. Как мать с нами справлялась?
Она сняла платок,и на плечи волной упали густые волосы.
—Ты знаешь, они малыша Пашей назвали.
—Ну а что, хорошее имя, как считаешь? — спросил Павел.
Таня посмотрела на него своими синими глазами и ничего не ответила.
Тёплый ветерок немного пылил дорогу,лошадь лениво обмахивалась хвостом, не давая мошкаре засиживаться на её яблочной спине.
Паша не знал,как подступиться к нужному разговору. То начинал говорить про погоду, то про лошадь… Слушая себя, понимал, что несёт ерунду, всё время сбивался и скоро совсем замолчал.
Чуткая от природы Таня почувствовала его волнение,поняла, почему он с таким трудом подыскивает слова, которыми хочет сказать ей что-то важное. Она сорвала ромашку и вкрутила её себе в волосы.
—Паша, там один ухаживал за мной, свататься на неделе приедет!
В животе что-то ухнуло. Ему стало казаться, что он разучился дышать и сейчас задохнётся.
—Да пошутила я! — услышал он Танин голос. — Не нужна я никому.
—Мне нужна! — кинулся он к ней. — Только ты и нужна! Я же тебя люблю, Таня! Все время люблю.
Всю дорогу они целовались и думали,как все обрадуются узная , что они теперь вместе.
Въехав в деревню, они увидели, что у церкви собирался народ, составлялись какие-то списки. Люди негромко переговаривались, и всё чаще и отчётливее проскальзывало слово «война». Старушки всхлипывали, посматривая в сторону детей и внуков. Начали называть фамилии. Когда кто-то откликался, все оборачивались на него, качали головой и сочувственно ахали.
—Баскаков Николай!
—Тут, — услышала Маша спокойный голос мужа и сжалась. Таня подбежала к матери и заплакала.
—Северин Павел, — монотонно продолжали зачитывать фамилии.
—Я, — голос у Паши задрожал. Войны он не боялся, его пугало расставание с Таней. И надо вот сейчас этой войне случиться. Инстинктивно он чувствовал, что не скоро снова её увидит. С отчаяньем и тоской смотрели они друг на друга. Таня не выдержала и кинулась к нему. Маша с Николаем всё поняли, но радости это не прибавило. Сейчас бы свадьбу сыграть, а теперь что…
Назвали почти всех! Кому-то уже завтра нужно было прийти к сельсовету и уезжать, другим — через день и так далее
—Всех подгребли, — слышались недовольные возгласы. Но в основном все были готовы идти и сражаться. Все верили в победу, но никто ещё не представлял, какая у неё окажется цена.
—Да мы быстро, одна нога здесь, другая там, — пошутил кто-то из толпы. Это был Мишка, одногодок Паши, работал на тракторе, поэтому попал в танкисты. И, забегая вперёд, скажу, что дошёл до Берлина, три раза горел в танке, был награждён двумя орденами, и вот в 1945-м лишился ноги и был комиссован. Так что в каком-то смысле шутка его была пророческой.
—Что ему не живётся, этому немцу, лезет таракан, — кто-то выкрикнул зло и громко. И все принялись клясть этого поганого немца на чём свет стоит.
А высоко в тополях перекрикивались вороны. Можно было подумать, что они проводят какое-то важное собрание. Вдруг они шумно сорвались с веток и черными брызгами разлетелись в стороны. Люди невольно посмотрели наверх и почувствовали тоску. Скоро птицы исчезли, как будто их и не было. Только издалека доносилось редкое карканье. Стало совсем грустно. Понемногу стали расходиться. Люди не знали, что видят друг друга в последний раз. Что почти всем им не суждено выжить и вернуться в родную деревню. Терпеливо поджидала их смерть в далёких и чужих городах.
Все собрались у Маши. Ждали Марину. Таня с Пашей, смущённые и напуганные предстоящим расставанием, молчали. Наконец в сенях дёрнули дверь. Шаги пробежали по коридору, и в комнату влетела Марина. Заплаканная, она бросилась к сыну, потом к Николаю.
—Ну как же так, Маша? Как же отпускать-то?
—А что поделаешь?!
—Может, отказаться можно?
Маша покачала головой.
—Нет, Марин, нельзя.
—И когда?
—Наши — завтра.
Марина,обессиленная, села на стул. Какое-то время все молчали, было тягостно. Чтобы разрядить обстановку, Николай начал говорить, что всё обязательно будет хорошо. Ну, на войну, ну и что, не на похороны же. А Родину защищать надо, раз мужиком родился. А ваше дело — проводить как следует и дожидаться.
—У неё сын посватался, а она пузыри пускает, — Николай бросил окурок в печку и стал скручивать новую сигарету, загадочно поглядывая по сторонам.
Таня с Пашей виновато переглядывались,улыбались. Марина всё поняла и бросилась к Тане.
—Да вы мои любимые! Паша, иди сюда! Маша! Коля! — ей хотелось со всеми обниматься, всех целовать. Она не выдержала и заплакала.
Утром полуторка увезла первую партию. Крепкие, здоровые русские мужики уходили на войну. Окружённые детьми (а у каждого было по 4-5), трудно им было оторваться от вцепившихся в кормильцев жён. Но грубый, не допускающий возражений голос военного заставил подчиниться. Тронулись. Жены завыли, испуганные дети заплакали, кто постарше — бросились за машиной. Старухи крестили исчезающие в пыли борта.
В районе Пашу с Николаем определили в разные команды.Первый поехал в Ленинград охранять тракторный завод, а Николай — сразу на фронт, под Смоленск.
Для Марины уход сына на войну стал бесконечным, мучительным кошмаром, с каждым письмом ждала она страшных вестей. Дошло до того, что стала представлять, что он получил ранение и его отправляют домой. Вот, например, лишился бы он руки… Ну и ничего… и без неё можно жить… она-то справляется. Эти мысли давали надежду и в то же время страшно пугали. Она словно попала в паутину, в которой запутывалась всё сильнее и сильнее, и вырваться из неё уже не могла.
Маша с Таней как могли пытались её поддержать,хотя сами были на грани: Настин супруг погиб, Нюра уже две недели жила в госпитале, где лежал тяжело обгоревший в танке муж, от Николая полгода никакой весточки.
А потом пришла похоронка:
«Ваш муж,сержант, командир отделения Баскаков Николай Петрович, уроженец Воронежской обл., д. Плавица, в бою за социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит».
Бессильно опустившиеся руки выронили листок,который медленно, словно осенний лист, упал на пол. Таня посмотрела на мать. Маша стояла как статуя. Вдруг она бросилась к Марине, захлёбываясь слезами. Она выла и кричала, рвала на себе волосы, как будто хотела вырвать из себя нестерпимую боль.
Из человека она превратилась в тень. Ничего её не интересовало, ничего не трогало, ко всему она стала равнодушна. Какой-то неведомый холод охватил её сердце, обесценил её жизнь, сделал ненужной. Ей казалось, что за все эти годы, в которых, без сомнения, было и хорошее и плохое, в этой пролетевшей как миг жизни, она ни разу не нашла время остановиться, взять его за руку и сказать, как сильно она его любит, какой он у неё самый лучший и как она с ним счастлива. Почему не благодарила за дочерей, за доброту, за то, что ни разу не поднял на неё руку. Теперь она ненавидела себя, и ничто не могло ее утешить