Елена как раз доводила последнюю строчку на штанине, уверенно направляя ткань под иглой швейной машинки, когда внезапная слабость накрыла ее с головой — тело обмякло, в глазах потемнело, а руки налились такой тяжестью, что она едва не свалилась со стула. Мир качнулся, как в лихорадке. Ладонь, только что державшая ткань, безвольно соскользнула к механизму. К счастью, в этот миг мимо проходила охранница Марина, и она среагировала мгновенно: крепко ухватила Елену за запястье и резко оттащила от машинки, спасая пальцы от стремительно бьющейся иглы, которая замерла в миллиметре от кожи.
— Кузьминова, да что с тобой творится? — забеспокоилась Марина, осторожно похлопывая по щекам онемевшую женщину, чтобы привести ее в чувство. — Ты выглядишь так, будто только что с тяжелой смены свалилась. Неужели подшофе? Откуда здесь такое?
Елена изо всех сил цеплялась за край стола. Пыталась удержаться на месте. Но пол под ногами казался зыбким, а в голове стоял гул, мешающий сосредоточиться. Ей было трудно даже выдохнуть. Тело отказывалось слушаться. И она лишь морщилась от усилий, собирая слова в ответ.
— Нет, не пьяная я, просто... всё внутри сжалось, сил ни на что нет. Голова кружится, как после долгого бега, ноги будто ватные — еле держат, — выдохнула она наконец, с трудом поднимая взгляд.
Остальные женщины в мастерской, мгновенно забыв о своих заказах, вскочили с мест и обступили их плотным кольцом, перешептываясь и заглядывая в осунувшееся, бледное лицо Елены с искренней тревогой в глазах. Кто-то предлагал сесть поудобнее, кто-то советовал глубоко дышать или просто полежать, но все эти голоса сливались для нее в один сплошной, давящий шум, от которого хотелось зажмуриться. Перед глазами все расплывалось в кашу: лица двоились, троились, превращаясь в размытое, темное пятно, которое постепенно заполняло всю комнату, не давая сосредоточиться ни на чем конкретном.
Одна из арестанток, не теряя времени, бросилась к аптечке на стене, выудила флакон с нашатырным спиртом, быстро смочила ватку и поднесла ее прямо к носу Елены, надеясь, что резкий запах встряхнет ее. Но вместо облегчения этот едкий, удушливый аромат только усилил тошноту — она закашлялась, зажмурилась от жжения в глазах и, не удержавшись, уткнулась лицом в столешницу, пытаясь отдышаться.
— Эй, разойдитесь все, дайте ей пространство! — скомандовала Марина, решительно расталкивая любопытных плечом и локтем. — По местам, нечего здесь толкаться, как на базаре! А ты, Юдина, подсядь поближе и помоги мне дотащить ее до лазарета — одной мне с таким грузом не справиться.
Они вдвоем подхватили Елену под руки. Поддерживали на весу. И медленно потащили по длинному коридору, где эхом отдавались их шаги. Та висела между ними почти безвольным мешком, не в силах переставлять ноги, и только слабо перебирала пальцами воздух, словно пытаясь за что-то ухватиться. Подошвы ее потрепанных тюремных тапок оставляли на бетонном полу неровные, грязные следы, а сам коридор казался бесконечным — с тусклым светом ламп и запахом дезинфекции, который только усиливал тошноту.
С большим трудом они добрались до двери медпункта, и Марина, приоткрыв ее, заглянула внутрь, сразу же раздраженно цыкнув языком при виде картины внутри.
— А ну, прекратите там чаи гонять без толку! — рявкнула она на всю комнату, уставившись на пожилую докторшу и ее молодую помощницу, которые лениво перебирали бумаги за столом. — Тут женщина еле на ногах стоит, осмотрите ее толком, без этих ваших отмазок!
Наталья Петровна, тюремный врач с хриплым, прокуренным голосом и вечно усталым выражением на лице, откинулась на спинку стула и хмыкнула, явно не торопясь вставать, с той самой насмешливой искрой в глазах, которая всегда выводила Марину из себя.
— Ты же знаешь, как у нас тут: больных в зоне не водится, только те, кто от работы отлынивает и прикидывается по полной. А эту ты сама притащила, так что и отвечай за неё, если что не так выйдет, — отмахнулась она небрежно, даже не взглянув на пациентку.
Марина вспыхнула от такой наглости, шагнув вперед и упершись взглядом в докторшу — она никогда не могла стерпеть эту ее манеру относиться к людям как к расходному материалу. Сама охранница, с ее высокой, угловатой фигурой и мужским складом характера, всегда вставала за справедливость горой, даже если это оборачивалось для нее выговорами от начальства или лишними хлопотами. А Наталья Петровна, напротив, давно потеряла всякий интерес к пациентам, особенно к заключенным, которых в душе считала чем-то вроде подопытных крыс, и клятву Гиппократа вспоминала только на словах.
— Только она дышит еле-еле, и если эта девчонка откинется прямо здесь, я лично прослежу, чтобы вся вина легла на тебя, — пригрозила Марина тихо, но с такой силой, что воздух в комнате будто сгустился. — Так и знай: ее смерть на твой счет спишут, без вариантов.
Врач скривилась, но все-таки поднялась, нехотя достала из ящика свой старый фонарик и наклонилась к Елене, посветив прямо в ее полузакрытые, тусклые глаза. Та слабо застонала от вспышки света, моргнула пару раз, пытаясь сфокусироваться, и это, похоже, немного разрядило обстановку для Натальи Петровны.
— Ладно, вроде полегчало чуток. Просто слабость эта навалилась внезапно, как удар, голова трещит — будто молотком бьют, дайте воды стакан и таблетку от боли, а то внутри всё раскалывается, не отпускает, — пробормотала Елена, с усилием садясь и растирая виски ладонями, чтобы унять пульсирующую боль.
Докторша, явно обрадованная таким поворотом и тем, что не придется заполнять кучу бумаг, налила воды из кувшина, сунула в руку обезболивающее и даже выдавила улыбку в сторону Марины, словно пытаясь сгладить углы.
— Вот видишь, ничего страшного, как я и говорила, — сказала она с ноткой торжества в голосе. — Симулянтка чистой воды, отлежится чуток — и на ноги встанет, как ни в чем не бывало.
— Идем-ка выйдем ненадолго, потолкуем с глазу на глаз, — буркнула Марина, кивая головой в сторону коридора. — Не переживай, это всего на пару минут, без скандалов.
Как только дверь за ними захлопнулась, охранница прижала докторшу к стене плечом, упершись в нее тяжелым взглядом и не давая отвести глаза.
— Девчонка бледная, как покойник свеженький, а ты мне "норма"? — прошипела она сквозь зубы, стараясь держать голос ниже, чтобы не привлекать лишних ушей. — Оформляй ее в гражданскую больницу немедленно, и без разговоров. Мне здесь трупы не нужны, потом не отмоешься от проверок и отчетов. Помнишь, как в прошлом году из-за твоей халтуры трое от пневмонии откинулись, а начальство нас всех повесило на дыбу? Если и эта не выкарабкается, клянусь, задушу тебя вот этими руками, без шуток.
Наталья Петровна побелела еще сильнее, чем Елена, и, не издав ни звука, развернулась и вернулась в кабинет, сразу же взявшись за бумаги. После диагноза рака комиссия по УДО рассмотрела дело автоматически по медицинским показаниям: документы подали в тот же день, заседание провели за неделю, без возражений от прокуратуры. К вечеру все формальности были улажены, и женщину увезли в обычную городскую больницу, где на следующее утро назначили компьютерную томографию — процедуру, о которой в тюремных условиях и мечтать не приходилось.
— Честно говоря, даже не знаю, с какой стороны подойти к этому, — замялся врач, внимательно изучая результаты на экране монитора и стараясь не встречаться взглядом с пациенткой. — У вас в правой почке опухоль размером с кулак, и на вид она довольно зловещая, без прикрас.
Елена замерла на кушетке, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб, а в горле встает ком, мешающий дышать ровно.
— Это... значит, рак? — выдохнула она наконец, и голос ее предательски дрогнул, выдавая весь ужас, что накатил внезапно.
Доктор развел руками в беспомощном жесте, пытаясь смягчить удар, но слова все равно повисли в воздухе тяжелым грузом.
— Боюсь, именно так, — подтвердил он тихо, опустив глаза. — Я глянул твою историю болезни на скорую руку — там пиелонефрит хронический торчит, и, наверное, он всё подточил под корень. Но давайте не хоронить заранее, это еще не приговор окончательный.
— А что может быть еще хуже этого? — прошептала Елена, еле дыша от подступившего страха; она вся дрожала, вцепившись пальцами в край кушетки так, что костяшки побелели.
Врач помедлил секунду, подбирая слова, чтобы не добить ее окончательно, и продолжил как можно спокойнее, с ноткой профессионального оптимизма.
— Самое неприятное здесь в том, что после удаления этой почки вторая вряд ли возьмет на себя всю нагрузку в одиночку — она просто не потянет! Пересадка нужна, и как можно скорее, иначе никак. Есть у вас родственники поблизости, кто мог бы стать донором? Близкие люди, может?
Елена медленно покачала головой, опустив взгляд на свои сцепленные руки, и голос ее прозвучал глухо, как из-под воды.
— Никого нет, никого живого. Только дедушка был, но он ушел полгода спустя после того, как меня упекли за решетку. А родители... их не стало, когда я еще совсем мелкой бегала, так что вся родня на этом и кончилась.
— Конечно, ситуация выходит запутанная, без двух мнений, — посочувствовал доктор, цокнув языком в раздумье. — Ладно, не торопитесь с выводами, давайте вместе подумаем над вариантами, а вы пока отдыхайте здесь, набирайтесь сил — больница все-таки не тюрьма.
Елена отлично понимала, что он просто пытается ее подбодрить, подсовывая эту иллюзию возможного выхода, чтобы не сломать окончательно. Но все равно чувствовала теплую благодарность за эту кроху поддержки — за то, что не оставил ее наедине с черной дырой отчаяния. В больничной палате жизнь текла куда размереннее и человечнее, чем в серой рутине колонии, где она уже четыре года жила по строгому распорядку, без права на личное пространство. Здесь комната была своей, еду приносили горячую и сытную, не похожую на тюремную баланду, а заботливая медсестра даже одолжила старенькое карманное радио и стопку книг из больничной библиотеки, чтобы скоротать время.
В тюрьме все было на виду у всех — от личных вещей до самых сокровенных эмоций, и это выматывало хуже любой работы. А тут хоть немного приватности: можно было развалиться на кровати, уставиться в потолок и просто подумать о своем, не чувствуя чужих взглядов. Правда, эту иллюзию свободы портила охранница у двери палаты, которая напоминала о реальности каждый раз, когда проходила мимо.
Через пару дней, ранним утром перед началом своей смены, Марина заглянула в палату с увесистым пакетом в руках и новостью, от которой у Елены на миг перехватило дыхание от внезапной радости.
— Слушай, тебя там УДО одобрили без лишних вопросов, — сообщила она как всегда прямо, без лишних сантиментов, но с теплотой, которая сквозила в каждом слове. — Так что через пару недель пакуй манатки и отправляйся домой, на волю. Девчонки в мастерской просили передать: выздоравливай скорее, не тяни, и вот от них гостинцы на дорожку.
Она сноровисто выгрузила на тумбочку у кровати банку сгущенки, яркую пачку конфет и пару вязаных шерстяных носков — мягких, теплых, словно объятия от тех, кто остался за решеткой.
Елена шмыгнула носом, утирая внезапно навернувшиеся слезы рукавом больничной пижамы, и выдавила улыбку сквозь ком в горле.
— Спасибо огромное... — прошептала она, и голос дрогнул от переполнявших чувств. — Выше держи нос, Кузьминова, не раскисай зря, — подмигнула Марина, дружески хлопнув ее по плечу своей широкой ладонью. — Может, все и обернется к лучшему, кто знает. Ты главное, не вешай голову и держись изо всех сил.
— Постараюсь, обещаю, — кивнула Елена, все еще улыбаясь сквозь влагу в глазах. — Ты всегда ко мне по-человечески относилась, не как к очередной зэчке. Большое тебе спасибо за все это.
— Да брось, чего там разводить сантименты, — отмахнулась охранница, поднимаясь с края кровати. — Лечись как следует, набирайся сил, и все будет в ажуре. Пойду я, а то смена на носу.
Елена проводила ее взглядом до двери, потом откинулась на подушку и наконец-то позволила себе полностью расслабиться, чувствуя, как напряжение последних дней понемногу отпускает. Дом — тот самый старый, родной дом, где прошло все ее детство и юность, с его скрипучей лестницей и запахом свежей хвои из сада. Интересно, что с ним стало за эти бесконечные годы разлуки? Наверняка обветшал без хозяйской руки, крыша протекла, сад зарос бурьяном по самую крышу. Но она все исправит, приведет в порядок каждую мелочь — в память о дедушке, пусть и такой запоздалой, но искренней.
Месяц спустя Елена наконец вышла из больницы на свободу и вернулась в свою крохотную лесную деревеньку, где народ поредел, как осенний лес после листопада, и тишина стояла почти осязаемая. Четыре длинные параллельные улицы тянулись ровными линиями, жмущимися домами друг к другу, словно ища тепла в этой глуши, а последняя из них упиралась прямо в густой лес, и огороды там смотрели на опушку с редкими, но стройными березками, шелестящими листвой на ветру.
Зимой волки порой выныривали из чащи бесшумными тенями, крадучись к задним дворам и сараям в поисках легкой добычи вроде скотины или забытых собак. Кому-то из стаи везло утащить теленка или курицу, другие довольствовались объедками у мусора, а особенно неудачливые отползали назад в лес и заливались протяжным воем под холодную луну — жутким, эхом разносящимся по округе и заставляющим жителей вздрагивать в своих постелях. Ветер подхватывал этот звук, унося его дальше, и люди жались к теплу печек, крестясь порой от страха перед лесными разбойниками. Но были и те, кто не гнулся перед такой угрозой, вроде деда Елены, Алексея Ивановича — заядлого охотника, который до самой старости выходил на тропу войны с этими серыми гостями, не давая им спуску. Он учил внучку стрелять с пяти лет, показывая, как держать ружье и целиться в тень.
С первыми признаками зимы он сам отливал пули в старых самодельных формочках, начищал свои потрепанные ружья до блеска и расставлял капканы по дворам соседей, чтобы перехватить непрошеных гостей на подступах. Глаз у него был острый, как у ястреба, рука твердая, без дрожи, и ни разу за всю жизнь он не промахнулся мимо цели во время охоты. Знатный был мужик, на все руки мастер, — покачал седой головой дядя Серёжа, когда они с Еленой медленно обошли дом кругом, осматривая его запущенный вид.
— Охотник от бога, столяр отменный, печник — да что там перечислять, на все случаи жизни годился, чего уж. А ты, значит, срок мотала в колонии?
— Мотала, да, — вздохнула Елена тихо, не желая вдаваться в подробности той грязи. — Так вышло, сама во всем виновата, без отмазок.
Сосед не стал давить вопросами — просто кивнул понимающе и молча толкнул дверь, пропуская ее внутрь. В доме царил полный упадок: местные пацаны давно выбили стекло в окне, оставив зияющую дыру, печка развалилась, и кирпичи валялись по полу вперемешку с пылью, а вездесущие крысы ободрали обои до голой штукатурки, оставив следы зубов на всем, до чего дотянулись.
— Печку подлатаю без проблем, не переживай, — пообещал дядя Серёжа, присев на корточки и оглядывая очаг. — Кирпичей пару докуплю свежих, и за сутки управлюсь. Окошко тоже заделаю как надо, оно не такая уж беда. А вот с полом придется повозиться по-настоящему — скрипит он под ногами, как старая телега, и гуляет вовсю. Зимой как-нибудь перезимуешь, а вот весной меняй на новый, без вариантов.
— Перезимую, не впервой, — согласилась Елена, осторожно опускаясь в старое дедово кресло, которое скрипнуло под ней жалобно. — Потом разберусь со всем этим бардаком, по мелочи.
В просторной комнате вдруг повисло ощущение холода и пустоты, от которого защемило в груди — сквозняк из разбитого окна шевелил края пожелтевшей скатерти на столе, а за тонкой стенкой шуршала мышь, выискивая крохи. Осень уже дышала в затылок холодным ветром, за ней маячила зима с ее морозами, и Елена невольно задумалась: встретит ли она ту весну, что придет следом, или все обернется иначе? Дядя Серёжа ушел, пожелав спокойной ночи, а она осталась сидеть в этом продавленном кресле, прислушиваясь к тому, как старая липа за окном стучит ветками по крыше, словно пытаясь докричаться до нее. Когда совсем стемнело, она зажгла керосиновую лампу, ее тусклый свет разогнал тени по углам, застелила постель свежим бельем и легла, но сон упорно не шел, ускользая в мыслях о прошлом.
Дядя Серёжа не стал тянуть с обещанным: на следующий же день взялся за печку своими мозолистыми руками, ловко подогнал новые кирпичи и разжег ее, чтобы проверить тягу, а потом вставил цельное стекло в раму, затерев все шпаклевкой для ровности. Даже крышу на дровяном сарае перекрыл, чтобы не текло при первом дожде, и за весь этот труд не взял ни копейки, хотя Елена настойчиво совала ему часть тех скромных денег, что заработала в колонии за шитье.
— Я что, нищий какой, по помойкам шариться? — буркнул он с притворной обидой, отталкивая ее руку. — У меня пенсия своя теплится, по-соседски помогу, и точка. Спрячь-ка свои копейки, пригодятся на что-то нужное.
Помимо всего, он уговорил хозяина местной пилорамы отдать Елене стопку пилёного горбыля бесплатно — как раз на растопку, поскольку сухие дрова подходили к концу, а сырая осень уже подступала с ее промозглой сыростью и туманами.
Финал: