Меня зовут Марина. Мне сорок семь. И я всегда жила с чувством, будто на мне висит невидимый груз. Груз из вежливых улыбок, подобранных слов и постоянной готовности… извиниться. Извиниться за то, что я не успеваю за новыми трендами. За то, что предпочитаю тишину шумной вечеринке. За то, что у меня на лице морщины, а в волосах – седина.
Особенно это проявлялось в общении с дочерью. Аней. Ей двадцать два. Её мир – это бесконечный поток энергии, дерзких идей и снисходительного взгляда на мою «заскорузлость».
Мы пили чай на её московской кухне. Окна выходили на серый двор-колодец. Я приехала на неделю, помочь с внуком. В воздухе витал сладковатый запах детской присыпки и моего яблочного пирога.
— Мам, ты не представляешь, какая у нас крутая тим-лид! – Аня без остановки листала ленту в телефоне. – Ей тридцать, а она уже руководитель отдела. Просто бомба.
Я молча кивнула, отламывая кусочек пирога. «Тридцать. А я в тридцать только родила тебя и считала подгузники», – пронеслось у меня в голове.
— А ты бы хотела тоже… ну, вернуться? В профессию? – спросила Аня, наливая себе чай. В её голосе не было зла. Была жалость.
— Я не уходила, дочка. Я просто жила другой жизнью. Твоей.
— Ну, я понимаю… Но сейчас-то можно! – она взглянула на меня, и её глаза выдали все. «Тебе же уже сорок семь. Поезд ушел».
Этот взгляд стал последней каплей. Груз на плечах стал невыносим. Я отставила чашку. Звякнуло.
— Знаешь, Ань… Я, наверное, завтра уеду. В деревню. К тёте Люде.
Дочь оторвалась от телефона.
— Ты что? Мы же договорились, что ты поживёшь тут, с Сашенькой…
— Я передумала. Мне нужно домой.
«Домой» – это старая деревенская изба в глухой рязанской деревне, где я выросла. Где пахнет дымом и мокрой травой, а не бетоном. Где меня ждала тётя Люда, мамина сестра. Женщина из стали и доброты.
Она встретила меня на крыльце, вытирая руки об фартук.
— Ну, видать, допекло, – сказала она просто, глядя мне в лицо. Больше ни слова.
На следующее утро мы молча пили чай из старого самовара. Свет падал на потёртый деревянный стол, на котором мы с сестрой когда-то делали уроки.
— И что будешь делать? – спросила тетя Люда, разламывая кусок черного хлеба.
— Не знаю. Просто пожить.
— Правильно. Суета – она душу вытравливает.
Дни потекли иначе. Медленно. Я ходила за водой к колодцу. Чувствовала, как ноет спина, и не ругала себя за это. Я смотрела на закат над полем и не думала, что нужно это сфотографировать. Я просто смотрела.
Как-то раз мы с тётей Людой пошли в лес по грибы. Воздух был густой, пьянящий. Мы шли молча, прислушиваясь к шелесту листьев. Вдруг тётя Люда остановилась у старой, почти сгнившей березы.
— Гляди-ка, – указала она.
Из трухлявого ствола пробивался молодой, крепкий побег. Ярко-зелёный, полный жизни.
— Дерево-то старое, – сказала тетя Люда. – А соки всё равно бегут. Жизнь-то не в стволе. Она – в этих самых соках.
Я смотрела на этот побег, и что-то во мне перевернулось. Груз с плеч будто осыпался, превратился в ту самую лесную труху.
Вечером того же дня позвонила Аня. В её голосе слышалась паника.
— Мам, Сашенька капризничает, не спит! Я уже не знаю, что делать! Он тебя зовёт…
Я слушала её взволнованную речь и смотрела в окно, на темнеющее небо. Раньше бы я сразу начала суетиться, советовать, чувствовать вину. А сейчас я была спокойна.
— Спой ему ту колыбельную, что я тебе пела. Про серого волчка.
— Он не хочет! – почти плакала Аня.
— Спой, дочка. Тихо. И сама дыши глубже. Всё будет хорошо.
Я не стала читать лекцию о материнстве. Не стала извиняться за то, что меня нет рядом. Я просто была собой. Матерью, которая знает, что нужно её ребенку. Даже если этому ребенку уже двадцать два.
Мы проговорили еще минут десять. Аня успокоилась. Перед тем, как повесить трубку, она сказала:
— Мам, а ты… какая-то другая. Спокойная.
— Я просто дома, Анечка. Просто дома.
После звонка я вышла на крыльцо. Ночь была черной-черной, и звёзды сияли с невероятной силой. Таким ясным небо бывает только вдали от городов. Я стояла и дышала. Глубоко. Впервые, кажется, за последние двадцать лет.
Я перестала извиняться. Не на словах, а внутри. За свой возраст, за свою усталость, за свою непохожесть на бомбовую тим-лид в тридцать лет. Я просто была. Своей собственной, цельной жизнью. Как тот старый ствол и молодой побег. Вся ценность – не во внешней оболочке, а в соках, что текут внутри. В опыте, в тишине, в этом умении просто быть и знать, что всё – правильно.
Возраст – это не повод для извинений. Это повод для уважения. В первую очередь – к самой себе.
А вы когда-нибудь ловили себя на том, что извиняетесь за то, какой вы есть? За свой возраст, свои привычки, свою усталость?
Ещё почитать: