Ссора началась из-за кактуса: колючего, молчаливого, подаренного ей коллегой на Восьмое марта. Он стоял на кухонном подоконнике, зеленый и неприхотливый, напоминая, что за стенами этой квартиры существует другая жизнь: офисная, суетливая, но ее собственная.
Марина поливала его из старой икеевской леечки, наблюдая, как вода медленно впитывается в сухую землю. Простое, почти медитативное действие. Пять секунд покоя.
— Ты уделяешь ему больше внимания, чем мне, — раздался за спиной голос Артема.
Она замерла. Плечи сжались в ожидании удара. Она повернулась. Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Лицо не выражало ничего, кроме легкой брезгливости — будто он обнаружил на столе не кактус, а не вымытую чашку.
— Артем, это же просто растение, — тихо сказала Марина, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Его зовут Карлуша. Светка подарила. Ты же знаешь.
— Ага, Светка. А почему именно кактус? Намек, что я колючий? — Он сделал шаг вперед. Кухня, и так небольшая, съежилась до размеров лифтовой кабины. — Ты каждый день к нему подходишь. Смотришь, не вырос ли. Воду ему отстаиваешь. Может, он тебе дороже?
Он говорил ровно, без повышения тона. Не кричал. Никогда не кричал. В этом и был весь ужас. Его слова были как тонкие иголки, которые вонзались под кожу и оставались там, вызывая ноющую, фантомную боль.
В его глазах не было ни капли шутки, только холодная, выверенная до градуса ревность: к растению, к куску зеленой плоти с колючками.
Марина почувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От абсурда, от этого чудовищного, не укладывающегося в голове несоответствия. Ей хотелось засмеяться, закричать, разбить горшок об пол. Но она сделала то, что делала всегда: втянула голову в плечи и приняла вину.
— Ладно, ладно… Выброшу.
— Не «выброшу», а «убери с моих глаз». Сейчас же.
Он повернулся и ушел в гостиную, смотреть телевизор. Разговор окончен, приговор приведен в исполнение.
Она взяла в руки горшок. Земля была еще влажной, теплой. Карлуша. Глупое, дурацкое имя, но оно было ее маленькой, тихой свободой — единственным, что принадлежало только ей и никому больше. Даже мысленно называя его по имени, она чувствовала себя виноватой.
Марина отнесла его в кладовку, на верхнюю полку, в темноту, поставив между старым одеялом и коробкой с елочными игрушками. «Извини», — мысленно сказала она ему. И тут же поймала себя на этой мысли: извиняться перед кактусом. «Да, со мной явно что-то не так» — именно так она и думала. Он ведь постоянно намекал, что проблема в ее «гиперчувствительности», в ее «неадекватном восприятии реальности».
Вернувшись на кухню, она принялась мыть руки. Тщательно, с мылом — смыть улики.
С этого дня все пошло под откос стремительно, словно в плохом триллере.
Ревность к кактусу оказалась лишь прологом, разминкой. Телефон стал главным врагом — ее старый, потрепанный смартфон, который он называл «пылесборником» и «рассадником сплетен».
— Кто это тебе пишет в семь утра? — раздавалось за спиной, когда она, еще не проснувшись, проверяла погоду.
— Мама.
— А зачем? Чтобы узнать, что дождь? У нее что, окна нет?
Не успевала Марина закрыть мессенджер, как раздавалось:
— Почему ты так долго смотришь в экран? — он мог подойти сзади, когда она читала статью о садоводстве.
— Я…
— Сразу видно, человеку заняться нечем. Лучше бы ужин приготовила.
Артем не требовал показать переписку. Нет, это было бы слишком просто, слишком по-человечески. Действовал он тоньше: обесценивал сам факт ее общения с внешним миром, делая его постыдным, ненужным, предательским.
Ее жизнь медленно, но верно сжималась до размеров их квартиры. Маршрут «работа-магазин-дом». Подруги перестали звонить. Сначала обиделись, что она отменяет встречи в последний момент. Потом просто отстали. Марина не объясняла. Стыдно было признаться, что муж ревнует ее к подруге детства Лике, потому что та развелась и теперь, по словам Артема, «ведет разгульный образ жизни и плохо на нее влияет».
Она пыталась сопротивляться. Один раз.
Как-то вечером, после особенно изматывающего рабочего дня, она позволила себе пошутить. Сгоряча.
— Знаешь, Артем, может, купим тебе тоже кактус? Чтобы ты не ревновал?
Он отложил телефон. Поднял на нее глаза. Молчал так долго, что у Марины заныл живот.
— Очень смешно, — наконец произнес он ледяным тоном, от которого кровь стыла в жилах. — Ты считаешь, мои чувства — это шутка? Ты думаешь, мне приятно видеть, как моя жена днем и ночью уткнулась в этот кусок пластика и кремния? Я же просто беспокоюсь о тебе. О твоей психике. Это же ненормально.
И пошло-поехало. Полчаса монолога о ее «неблагодарности», о его «заботе», которую она «не ценит и высмеивает». Она сидела, сгорбившись, и кивала. Да, конечно. Ты прав. Прости.
После этого случая она стала оставлять телефон в прихожей, на тумбочке, как отбывший срок заключенный оставляет за воротами тюрьмы оковы. Приходила с работы, клала его рядом с ключами и будто снимала с себя грязную одежду.
Он это одобрил: молча, одним кивком.
По вечерам она теперь сидела с ним на диване, смотрела его сериалы и думала: как же так вышло? Когда любовь превратилась в систему контроля? После свадьбы? Или еще до? Может, он всегда был таким, а она просто не хотела замечать? Ее жизнь стала напоминать серый, однородный комок. Ни острых углов, ни ярких красок. Ни колючек.
Однажды ночью она встала попить воды. Проходя мимо кладовки, она остановилась. Открыла дверь. В свете уличного фонаря, падавшем из окна в коридоре, она увидела его. Карлуша. Он был жив. Более того, на его макушке красовался маленький, нежный, розовый бутон.
Он цвел в темноте, в одиночестве, без ее отстоянной воды.
В горле у Марины встал ком. Она тихо прикрыла дверь и вернулась в спальню. Рядом похрапывал Артем. Она легла и посмотрела в потолок. А в голове, снова и снова, стучала одна-единственная мысль, ясная и четкая, как звон хрустального колокольчика:
«Я хочу цвести, как он».
Тишина длилась уже три недели. Она стала третьим жильцом в их квартире — незримым, но занимающим все пространство. Артем разговаривал сам с собой, с телевизором, пытался звонить друзьям, но его голос в пустоте звучал фальшиво и жалко. Он сломался первым.
Это случилось в четверг. Обычный, серый четверг, пахнущий жареной курицей и средством для мытья полов.
Артем вернулся с работы раньше обычного. Он вошел, повесил пальто и, как всегда, первым делом бросил взгляд на тумбочку в прихожей. Телефон Марины лежал на своем месте, черный и безмолвный. Он кивнул, удовлетворенный.
— Ужин будет через полчаса, — сказала Марина с кухни.
Он прошел в гостиную, включил телевизор. Новости. Голос диктора был ровным, не терпящим возражений. Артем смотрел, откинувшись на диване, и Марина знала: он копил вопросы. Они зрели в нем, как нарыв.
Вопрос пришел, когда она ставила на стол тарелку с супом.
— Кто это тебе звонил днем?
Марина замерла на секунду, большая ложка в руке. Определитель номера показал, что звонила маркетолог из банка, робот. Она не стала отвечать, просто проигнорировала.
— Никто, — ответила она, садясь напротив. — Ошиблись номером.
— С какого номера? — Он не притронулся к еде. Его взгляд был прикован к ней: сверлящий, пронизывающий. — Покажи.
Она почувствовала, как знакомый, липкий комок подкатывает к горлу: стыд, вина. За что? За телефонный звонок, на который она даже не ответила? Внутри что-то щелкнуло. Тихо-тихо, словно лопнувшая струна на расстроенной гитаре.
Она подняла на него глаза. И ничего не сказала.
— Марина, я спросил. С какого номера?
Молчание.
Оно повисло в воздухе между ними, густое, осязаемое. Он смотрел на нее, ожидая, что вот-вот дрогнут губы, вот-вот польются оправдания. Но ее лицо было спокойным. Не вызывающим. Не испуганным. Просто... непроницаемым. Как гладкая стена, которую нельзя взять штурмом.
— Ты меня слышишь? — его голос приобрел металлический оттенок.
Она медленно, как во сне, наклонилась к своей сумочке, висевшей на стуле, достала блокнот для списков покупок и ручку. Вывела ровными буквами: «Слушаю».
И протянула ему записку.
Артем прочитал, моргнул. Его лицо исказилось от непонимания, которое быстро перешло в раздражение.
— Что это за клоунада? Говори нормально!
Она снова взяла блокнот. Написала. Протянула.
«Я не знаю, чей номер. Я не брала трубку».
Он отшвырнул бумажку. Та упала на пол, белея на паркете.
— Хватит дурачиться! Я требую ответа!
Марина посмотрела на смятый листок. Потом на него. И снова опустила глаза в тарелку с супом. Подняла ложку. Сделала глоток. Ее руки не дрожали.
Артем не ел. Он сидел и смотрел на нее. Взгляд его был тяжелым, как свинцовая плита. Он ждал, что она сломается. Извинится. Заговорит.
Но она молчала.
Она молчала, когда мыла посуду. Он стоял рядом в дверях, пытаясь затеять ссору, вывести ее на эмоции.
— Ты что, совсем тронулась? Я же не чужой! Я твой муж! Я имею право знать!
Пена от моющего средства капнула на раковину. Она вытерла руки полотенцем, посмотрела на него, не глядя в глаза — и вышла.
Ее молчание было не упрямым. Не демонстративным. Оно было... органичным. Как будто невидимая рука просто выключила внутри нее звук. Все слова, которые она годами глотала, копила, прятала, вдруг растворились. Исчезли. Осталась только тишина. Глубокая, бездонная, как космос.
На следующий день он пытался вести себя как обычно: спрашивал, что на ужин, комментировал новости. Но его монологи повисали в воздухе, не находя отклика. Она кивала. Или качала головой. Иногда писала записки. Короткие, по делу.
«Курица с рисом».
«Да».
«Нет».
Он злился. Потом начал давить на жалость.
— Марин, я же волнуюсь. Скажи хоть слово. Может, ты заболела? У тебя голос пропал?
Она покачала головой. Нет, не пропал. Она просто не хотела его использовать. Не для него.
Он кричал, бил кулаком по столу: «ЗАГОВОРИ!»
Она вставала и уходила в другую комнату. Ее спокойствие было крепостью, которую он не мог взять штурмом.
Прошла неделя. Атмосфера в квартире стала густой, словно кисель. Артем ходил мрачный, задерганный. Уверенность мужчины дала трещину. Лишился он своего главного инструмента — ее реакции. Управлять ею с помощью слов не мог, поскольку ее слова исчезли. Остался наедине с эхом собственного голоса.
Как-то раз, поздно вечером, он вошел в спальню. Она уже лежала, читая книгу. Он сел на край кровати.
— Я не понимаю, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а растерянность, почти страх. — Что я сделал не так? Я же все для тебя... Я забочусь. Люблю.
Марина медленно закрыла книгу. Положила ее на тумбочку. Повернулась к нему. Ее лицо освещала только настольная лампа. Оно было спокойным и невероятно усталым.
Она посмотрела на него. Прямо в глаза. Долгим, пронзительным взглядом, в котором было все: и годы терпения, и горькие обиды, и история с кактусом, и миллион других мелких уколов. В этом взгляде был целый монолог. Приговор.
Марина так и не сказала ни слова.
Выключила свет и повернулась к стене.
Он просидел в темноте еще с полчаса. А потом ушел спать на диван.
Впервые за много месяцев в квартире воцарилась настоящая тишина. Не та, что была раньше — напряженная, полная невысказанного, а другая: мирная. И в этой тишине Марина наконец-то услышала себя. Свой собственный ритм. Свое дыхание.
Она поняла — он боится тишины. А она — нет. Больше нет.
***
Тишина длилась уже три недели. Она стала третьим жильцом в их квартире — незримым, но занимающим все пространство. Артем разговаривал сам с собой, с телевизором, пытался звонить друзьям, но его голос в пустоте звучал фальшиво и жалко. Он сломался первым.
В пятницу он пришел с работы с синяками под глазами и маленькой, изящной коробкой в руках. Он поставил ее на кухонный стол перед Мариной, которая мыла посуду.
— Вот, — он произнес это слово с надрывом, как заклинание. — Я купил тебе новый телефон. Самую последнюю модель. Больше никаких запретов. Никаких вопросов. Все. Ты победила.
Он ждал. Ждал, что ее плечи дрогнут, что она обернется, что в ее глазах заблестят слезы облегчения, что она кивнет, заговорит, простит. Он купил себе прощение, вложив в эту коробку все, что у него было: и деньги, и последние остатки своей иллюзорной власти.
Марина медленно вытерла руки полотенцем. Повернулась. Взглянула на коробку. Потом на него. В ее глазах не было ни радости, ни гнева. Была лишь... ясность. Та самая ясность, что появляется, когда наконец находишь ответ на мучивший годами вопрос.
Она взяла коробку, ее пальцы скользнули по глянцу. Марина не торопилась. Разрезала скотч, открыла крышку. Там лежал тонкий, блестящий смартфон. Дорогой. Совершенный. Последний писк.
Артем затаил дыхание.
Она вынула его. Положила коробку на стол. Потом подошла к тумбочке в прихожей, где все еще лежал ее старый, потрепанный телефон — тот самый «пылесборник». Взяла его, ловко вскрыла лоток для сим-карты маленькой шпилькой, которую достала из прически.
Щелчок.
Она вынула крошечный кусочек пластика — свою сим-карту, свою связь с миром, которую он так старался контролировать. Спокойно, не глядя на него, она вставила ее в новый телефон.
Артем смотрел, не понимая. Сердце его бешено колотилось. Вот сейчас... сейчас она включит его. Улыбнется. Может быть, даже скажет «спасибо». Все вернется на круги своя. Он будет терпеть ее молчание еще немного, но дверь наконец-то откроется. Он готов был на все.
Телефон включился. Загорелся экран. Марина несколько раз ткнула в него пальцем, настраивая. Звук был отключен. В комнате стояла та самая оглушительная тишина.
И вот она подняла на него глаза. Впервые за все недели молчания в ее взгляде было не отстранение, а собранность. Полная, абсолютная концентрация.
— Возьми, — сказала она.
Ее голос. Он был тихим, чуть хриплым от долгого неиспользования, но абсолютно твердым. В нем не дрогнула ни одна нота.
Артем заморгал, будто его ослепили.
— Что?.. — выдавил он.
— Это тебе пригодится, — произнесла она свое второе предложение так же ровно и спокойно, как первое. Она протянула ему новенький, блестящий смартфон. Тот самый, который только что был его последней ставкой, его символом выкупа ее внимания и тишины. Теперь он держал этот бессмысленный выкуп в руке.
Артем не двигался. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее.
— А свой старый я оставлю себе, — продолжила Марина, кладя на тумбочку свой потрепанный телефон. Он был теперь пуст, как и ее новая жизнь, в которую она собиралась войти — На память.
Она смотрела прямо на него. И в ее взгляде он наконец-то прочитал все. Увидел историю с кактусом. Тысячи своих подколов и упреков, ночи, когда она плакала в подушку. Вспомнил, как она выносила в кладовку единственное живое существо, что было у нее. Узнал свой собственный страх и ничтожество, которое он так тщательно маскировал под маской заботы.
Артем протянул руку. Пальцы его дрожали. Он взял подарок. Тяжелый, холодный, бессмысленный.
Она повернулась, отошла к окну, где на подоконнике, залитый солнцем, стоял Карлуша. Его розовый бутон давно уже распустился пышным, невероятно ярким цветком.
Марина дотронулась до него пальцем, коснувшись колючки. И не укололась.
— Разговор окончен, — тихо сказала она, глядя в окно.
Это была его фраза. Та самая, что он всегда бросал ей, уходя после ссор, демонстративно хлопая дверью: «Разговор окончен». Его обычный, бытовой, насквозь пропитанный ядом сарказм.
Повторив фразу сейчас, Марина вынула из нее все зло, все пренебрежение, оставив только голые, пустые слова. Шум.
Артем простоял еще с минуту, сжимая в руке бесполезный кусок стекла и пластика. Потом развернулся и вышел из квартиры. Он не хлопнул дверью. Он закрыл ее очень тихо, почти бережно.
Марина не обернулась. Она смотрела, как за окном проезжают машины, как идут люди, как живет город. Ее старый телефон на тумбочке вдруг коротко и тихо завибрировал. Пришло сообщение в мессенджере. От Лики. «Марин, ты как?»
Марина подошла, взяла свой «пылесборник». Ее пальцы сами нашли нужные клавиши. И набрала ответ. Всего одно слово. Первое слово ее новой жизни, отправленное со старого телефона.
«ЦВЕТУ».