Дождь стучал по крыше старого деревенского дома, ровно и монотонно. Такой же, как и последние тридцать лет моей жизни. Я сидела на кухне, пила остывший чай и смотрела в окно на раскисшую дорогу. В пять утра уже было светло, июль не жалел солнца даже в такую погоду. Я ждала, когда проснётся муж. Чтобы начать этот день, как и все предыдущие: завтрак, огород, ужин, телевизор, сон. Замкнутый круг, в котором я была не женщиной, а функцией. Женой. Хозяйкой. Тенью.
Меня зовут Ольга. Мне сорок девять. И я себя не помнила.
Раздался скрип кровати в соседней комнате. Вот-вот раздастся его голос: «Ольга, чаю!». Я сжала кружку так, что костяшки побелели. Внутри что-то ёкнуло, заныло, запротестовало. Тихий, почти задавленный голос, который я не слышала много лет.
В дверях появился Виктор. Седая щетина, растянутая майка.
— Чай остыл, — буркнул он, садясь за стол.
— Дождь, — сказала я, не оборачиваясь.
— Что?
— Ничего.
Он налил себе чай, отпил глоток и поморщился.
— Холодный. Неужели нельзя свежий сделать?
Обычно я бы молча встала и поставила новый чайник. Просто чтобы избежать упрёков. Чтобы было тихо. Но сегодня что-то сломалось.
— Сам поставь, — тихо произнесла я. — Руки не отвалятся.
Он не понял сразу. Переспросил, нахмурившись:
— Ты что сказала?
Я повернулась к нему. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я сказала, сам поставь. Я не прислуга.
Он откинулся на спинку стула, смерив меня удивлённым взглядом. Таким взглядом, который я ненавидела больше всего — снисходительным, уставшим.
— С похмелья, что ли? Или критические дни в твоём-то возрасте? — усмехнулся он.
Раньше такие слова заставляли меня сгорать от стыда и злости. Сегодня они отскакивали, как горох от стенки. Я смотрела на него и не видела мужчину, за которым когда-то, в восемнадцать, готова была бежать на край света. Я видела привычку. Соседа по клетке.
— Мне сорок девять, Виктор, — сказала я ровно. — Не «в моём-то возрасте». Просто сорок девять. И я устала.
— От чего ты устала? Сидишь тут, как сыр в масле, никуда не ходишь, ничего не делаешь. Я в городу пашу, а ты…
— Что я? — я перебила его, и голос мой дрогнул. — Я что? Я превратила этот старый дом в уют. Я растила наш огород, пока ты «пахал» в гараже с друзьями. Я тридцать лет варила тебе эти щи и ставила чайники! И где я в этой жизни? Где я?
Он молчал, смотря на меня, будто впервые видел. В его глазах мелькнуло непонимание, почти испуг. Он не знал эту женщину. Эту женщину с сухими глазами и сжатыми кулаками.
— Ты с ума сошла, — констатировал он и махнул рукой, отгораживаясь от проблемы. Его обычный манёвр.
Но сегодня это не сработало. Я встала и вышла на улицу. Под дождь. Он барабанил по листьям яблонь, по ржавой крыше бани. Я шла босиком по мокрой траве, и холодная грязь просачивалась между пальцев ног. Это было осязаемо. Реально. В отличие от моей жизни.
Я дошла до старого колодца-журавля, с которого когда-то, ещё девчонкой, смеялась, обливаясь ледяной водой. Я прикоснулась ладонью к шершавому, намокшему дереву. И заплакала. Не от отчаяния. От освобождения.
Я плакала о всех несделанных шагах, непроизнесённых словах, непрожитых чувствах. О той Оле, которая мечтала стать художницей, которая любила петь под гитару, которая верила в страсть. Куда она делась? Она не умерла. Она просто уснула, засыпанная пеплом будней.
Я вернулась в дом через час. Промокшая до нитки, но спокойная. Виктор сидел за столом, перед ним стоял холодный чайник. Он его так и не включил.
— Я не понимаю, что с тобой, — сказал он без прежней злости. Устало.
— Я тоже не всегда понимала, — ответила я. — А сейчас поняла. Я просто хочу иногда пить горячий чай, когда хочу. И молчать, когда хочу. И слушать не телевизор, а дождь.
Он ничего не сказал. Но в этот раз он не усмехнулся.
На следующий день я не стала варить щи. Я взяла краски, которые когда-то купила для внучки, и старый лист фанеры. И начала рисовать. Просто так. Кривые домики, мокрые от дождя деревья. У меня не получалось. Рука дрожала. Но внутри что-то пело.
Вечером Виктор молча смотрел на мою «картину», прислонённую к стене.
— С детства, что ли, не брала в руки? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Было любопытство.
— С детства, — кивнула я.
Он кивнул в ответ и ушел в свою комнату.
Ничего грандиозного не произошло. Мы не помирились волшебным образом. Он не стал другим человеком. Но щель в нашей клетке появилась. Туда проникал свет.
Я не записалась на курсы живописи или йоги. Я просто стала позволять себе маленькие «нет». Нет, я не буду сегодня смотреть детектив. Я посижу на крыльце. Нет, я не приготовлю жареную картошку. Сделаем салат. Я стала прислушиваться к своим желаниям, как к капризному, но любимому ребенку. И потихоньку, шаг за шагом, я откапывала её. Ту самую, потерянную женщину. Она была не такой, как в восемнадцать. Она была мудрее. Терпимее. Сильнее. И ей всё ещё было что-то нужно от этой жизни.
Оказывается, чтобы открыть себя заново, не нужен подвиг. Иногда достаточно в дождливое утро не поставить чайник. И сказать «нет». В первую очередь — самой себе, той, что смирилась.
А вы находили когда-нибудь в себе того человека, которого когда-то потеряли? Что вам помогло его вспомнить?
Ещё почитать: