Я стояла у окна и смотрела на пустую дорогу. Телефон лежал на столе — я специально положила его так, чтобы видеть экран. Вдруг загорится. Вдруг напишет: «Мам, выезжаю».
Картошка в кастрюле уже почти сварилась. Я нарезала её с запасом — на троих. Вдруг проголодается с дороги. Вдруг захочет того самого салата, который я делаю только летом, с огурцами прямо с грядки.
Муха билась о занавеску. Радио на подоконнике тихо бурчало что-то про погоду. Я вытерла руки о фартук и снова посмотрела на телефон.
Антон обещал приехать ещё в среду. Сказал: «Мам, в субботу буду обязательно. Поможем с грядками». Я даже план составила — что копать, что полоть, где клубнику проредить. Одной мне тяжело стало. Спина ноет по вечерам, колени не те.
Телефон завибрировал.
Я схватила его так быстро, что чуть не уронила.
— Мам, не получится приехать. Дела навалились. Сама справишься, да?
Голос у него был спокойный. Будничный. Как будто он отказывался от чашки чая, а не от обещания.
— Ты же говорил… — начала я, но сзади у него кто-то громко рассмеялся.
— Мам, ну ты же понимаешь. Работа, встречи. Давай, целую.
Гудки.
Я так и стояла с телефоном у уха. Картошка булькала в кастрюле. Кожура от неё горкой лежала в миске — я её с утра почистила, старалась. За окном пчела зависла над цветком герани.
Работа. Встречи.
Я швырнула кожуру в ведро. Получилось резко, громко. Несколько кусочков пролетели мимо.
— Сам потом будешь клянчить, — сказала я вслух пустой кухне.
— Ну что, опять одна, слушай?
Валя влетела без стука — как всегда. В руках корзинка с луком, на голове платок съехал набок.
— Одна, — коротко ответила я и отвернулась к плите.
— Антошка не приехал?
— Не приехал.
Валя тяжело вздохнула и плюхнулась на стул. Корзинка грохнулась на пол.
— Ну слушай, и мои такие же. Обещают-обещают, а потом — дела, работа, некогда. Я уже не жду. Сама всё, сама.
Я молча перемешивала картошку. Вилка стучала о дно кастрюли.
— Ты что, обиделась? — Валя придвинулась ближе. — Да ладно тебе! Он взрослый уже, своя жизнь.
— Обещал, — сказала я глухо. — В среду обещал. Сегодня суббота.
— Обещал! — Валя махнула рукой. — Они все обещают. А потом — город, друзья, развлечения. Им огород — как нам их компьютеры эти. Не понимают, слушай, не хотят понимать.
Я сжала вилку сильнее. В горле першило.
— Может, правда много дел…
— Дел! — Валя аж привстала. — У всех дела! А матери что, не дело? Спина у тебя болит, я знаю. Одной тяжело. А он в городе сидит, в своей квартире, и даже на пару часов не может приехать.
Я поставила кастрюлю на стол. Картошка дымилась.
— Знаешь что, — Валя наклонилась ко мне, — скажи ему прямо. Не хочет помогать — пусть и урожай не ждёт. Вот честное слово, слушай, правильно будет. Пусть поймёт, что мать — не прислуга.
— Валя…
— Да нет, ты серьёзно! — Она поправила платок. — Вот прямо так и скажи: раз тебе огород — отстой, значит, и клубника твоя не нужна. И картошка. Пусть в магазине покупает.
Я вытерла руки о полотенце. Пальцы дрожали.
А может, и правда сказать?
— Позвони ему, — подначила Валя. — Прямо сейчас.
Я посмотрела на телефон. Потом на Валю. Потом на окно — там виднелись грядки, политые утром.
— Позвоню, — сказала я. — Щас позвоню.
Я пошла в огород, потому что на кухне стало душно. Или потому что не могла сидеть на месте.
Лейка стояла у крыльца. Я взяла её, хотя грядки уже были политы. Просто держать в руках что-то тяжёлое — легче.
Клубника наливалась красным. Я присела на корточки, поправила листья. Земля была влажной, тёплой. Прилипла к пальцам.
«Не приеду. Дела.»
Я сжала зубы и резко полола сорняк. Он выскочил из земли с комом глины.
Под яблоней что-то белело. Я подошла — старая игрушка. Пластмассовый экскаватор, какой Антон таскал здесь лет двадцать назад. Грязный, выцветший.
Вдруг вспомнилось — как он бегал здесь босиком, с ведёрком, помогал мне полоть. Падал в грязь, визжал от восторга, когда находил первую клубнику.
Мама, смотри, какая большая! Можно я её съем?
Я присела на скамейку под яблоней. Экскаватор лежал в руке.
Может, правда устал. Может, работы много. Может, я придираюсь.
Я посмотрела на телефон. Потом на грядки. Потом снова на телефон.
Нет. Пусть знает.
Я открыла сообщения и начала печатать. Пальцы дрожали, буквы прыгали.
«Антон. Раз тебе некогда до огорода, значит, и клубнику не жди. Картошку тоже. Сама справлюсь».
Нажала «отправить».
Экскаватор выпал из руки.
Телефон зазвонил через пять минут.
Я сидела на той же скамейке и смотрела на грядки. Сердце колотилось.
— Алло.
— Мам, ты чего это?
Голос у него был недовольный. Раздражённый.
— Чего — что?
— Ну это… про клубнику. Что ещё за угрозы?
— Никакие не угрозы, — я сжала телефон. — Просто говорю как есть. Нет помощи — нет и урожая.
— Мам, ну ты серьёзно? — Антон выдохнул в трубку. — Я не могу приехать. У меня дела! Я работаю!
— И я работаю! — голос сорвался. — Каждый день! Одна!
— Так никто тебя не заставляет! — Он говорил быстро, зло. — Продай эту дачу, сними квартиру в городе. Зачем ты там вообще сидишь?
— Это наш дом…
— Это твой дом! — перебил он. — Мой дом — в городе. У меня своя жизнь, мам. Своя! Я не хочу копаться в земле. Не хочу! Пойми наконец!
Я открыла рот, но слов не нашлось.
— И вообще, — продолжал Антон, — хватит давить на совесть. Я и так виноватым себя чувствую постоянно. А теперь ещё и клубникой шантажируешь.
— Я не шантажирую…
— Ещё как шантажируешь. «Не приедешь — не получишь». Как с ребёнком.
В трубке было слышно, как он дышит. Тяжело. Зло.
— Антон…
— Мам, оставь меня в покое. Просто оставь.
Гудки.
Я так и сидела с телефоном у уха. Солнце припекало плечи. Муха села на руку — я даже не смахнула.
Тарелка с утренней кашей стояла на крыльце. Я встала, пошла к дому, взяла её. Тарелка выскользнула из пальцев и глухо стукнулась о пол. Не разбилась — просто лежала вверх дном.
Оставь меня в покое.
Я подняла тарелку, поставила на стол. Села. Уставилась в окно.
За окном — пустая скамейка под яблоней. Грядки. Лейка.
Что я наделала?
Вечером пришла Валя. Принесла огурцов.
— Ну что, слушай, сказала ему?
Я кивнула.
— И как?
— Наругались.
— А-а, — Валя села напротив, — ну это нормально. Пусть подумает. Поймёт ещё, что мать права.
Я молчала. За окном темнело. Радио выключилось само — батарейки сели.
— Слушай, а ты не переживай, — Валя похлопала меня по руке. — Он взрослый. Сам разберётся. Главное — ты своё сказала. Молодец.
Она ушла через полчаса. Я осталась одна.
На столе лежал телефон. Чёрный экран. Ни звонков, ни сообщений.
Я взяла его, посмотрела. Хотела написать: «Извини». Хотела позвонить: «Давай поговорим нормально».
Не написала. Не позвонила.
Пусть сам первый.
Но внутри всё сжималось. Ком в горле рос.
Может, правда перегнула?
Я встала, прошлась по кухне. Потом снова села. Потом снова встала.
— Взрослый он, — сказала я вслух. — У него своя жизнь.
Голос прозвучал глухо. Неубедительно.
Я посмотрела на стол. Там, где обычно ставила третью тарелку, — пусто.
Что если он теперь вообще не позвонит?
Страх полоснул так резко, что я схватилась за спинку стула.
Что если я его потеряла?
Ночью не спалось. Я лежала и слушала тишину. Где-то капала вода в умывальнике. Скрипела калитка от ветра.
Потом встала, достала с полки старый фотоальбом. Включила настольную лампу.
Первая фотография — Антон на линейке. Белая рубашка, огромный букет. Серьёзное лицо.
Вторая — мы с ним на огороде. Он держит лопату, я — лейку. Оба улыбаемся.
Третья — он с корзиной клубники. Весь перемазанный, счастливый.
Я провела пальцем по фотографии. Бумага шершавая, старая.
Когда это всё кончилось?
Когда он перестал приезжать каждые выходные? Когда перестал звонить просто так? Когда начал говорить: «Мам, у меня дела»?
Слёзы капали на альбом. Я вытерла их рукавом.
Может, я сама виновата. Может, слишком давила. Слишком требовала.
Я закрыла альбом и посмотрела в окно. Там светало. Серое, тусклое утро.
Любовь — это не картошка и не клубника.
Я встала, прошла на кухню. Достала банку варенья — ту, что сварила в прошлом году. Поставила на полку.
Вдруг когда-нибудь заглянет. Вдруг захочет.
Телефон лежал на столе. Всё так же молчал.
Утром позвонила Оля.
— Мам, привет. Как дела?
— Нормально, доча.
— Слушай… — она замялась, — Антон рассказал. Вы поругались?
Я вздохнула.
— Поругались.
— Мам, ну не злись на него. Правда. У него сейчас много работы. Устаёт он.
— Знаю.
— Он просто… — Оля говорила тихо, осторожно, — он взрослый уже. Ему тяжело чувствовать, что он тебя подводит. Понимаешь?
Я кивнула, хотя она не видела.
— Мам?
— Да. Понимаю.
— Ты не обижайся. Мы тебя любим. Просто… по-своему.
— Я знаю, Оленька. Я не обижаюсь.
— Точно?
— Точно. Всё хорошо.
Она ещё что-то говорила про погоду, про детей. Я слушала вполуха. Потом попрощались.
Я поставила телефон на стол и увидела на полке старую перчатку. Антон забыл её зимой. Я хотела выбросить, но не выбросила.
Подошла к окну. Посмотрела на дорогу.
Придёт время — приедет. А может, и не приедет. Но это его выбор.
Я достала с полки одну чашку. Налила чай. Села за стол.
Тарелку «на троих» убрала в шкаф.
День был тёплый. Солнечный.
Я вышла в огород босиком. Трава щекотала ступни. Роса ещё не высохла.
Клубника алела на грядках. Я присела, сорвала несколько ягод. Положила в ладонь.
Сладкие. Тёплые от солнца.
Я съела одну. Потом ещё. Медленно. Смакуя.
Хороший урожай в этом году.
Села на скамейку под яблоней. Закрыла глаза. Солнце грело лицо. Ветер шелестел листьями.
Пусть у каждого будет свой урожай. Своя земля под ногами.
Я открыла глаза и посмотрела на дом. На грядки. На дорогу.
А я — мама. Всегда буду мамой. Что бы он ни выбрал.
Встала, набрала ещё горсть клубники. Пошла к дому.
На кухне поставила ягоды в маленькую пиалу. Поставила на подоконник.
Вдруг всё-таки заглянет когда-нибудь.
Я улыбнулась — впервые за эти дни.
Телефон лежал на столе. Молчал. Но это было уже не страшно.
У меня своя жизнь тоже есть. И она — хорошая.
Я налила себе чай, села у окна. Смотрела на огород, на солнце, на небо.
И было спокойно.
А вы смогли бы просто отпустить взрослых детей жить своей жизнью или всё равно ждали бы, что они будут приезжать помогать?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.