— Сонька, вот я тебе!
Софья лукаво взглянула на мужчину в белом халате, с напускной суровостью грозящего ей пальцем, и пожала плечиком.
— Все ведь нормально, Боря.
Борис Глебов еще раз вчитался в протокол результатов анализов. Показатели приближались к критическим, но для Сони, попавшей к нему в пациентки аж восемь лет назад, и это была победа. Она уцепилась и держится, и он иногда диву давался, как такой маленькой хрупкой женщине удается балансировать на грани, с которой и более сильные срывались за считанные годы. Но поругать надо.
— Нельзя пропускать процедуры, Соня. Цифры опасные. Хочешь, чтобы я лейкоз тебе поставил?
Она опустила голову. При ее общем состоянии это верная смерть, он уже объяснял. Три-четыре месяца максимум.
Предыдущая глава 👇
Борис скосил глаза на фотографию, стоявшую у него на столе. С нее улыбалась Глебову красивая женщина немногим старше Сони и чем-то напоминавшая ее. Два года назад она умерла в этой самой больнице у него на руках. Лиза, Лизонька... Он даже собственной жене не смог помочь — недоглядел, не уберег, а что уж говорить о безалаберной Шубиной!
— Через три недели жду с новыми результатами, — строго сказал Борис.
— Так рано?! — возмутилась она.
Он вздохнул. Обычно Соню проверяли не чаще раза в месяц, но она же беспечное создание и обязательно забудет про направление, в лучшем случае спохватится день в день …
— Запиши себе. — Глебов не собирался уступать и даже воспользовался секретным оружием, добавив: — Могу Федору сказать — он запишет.
Софья надулась и забила напоминалку в смартфон. Борис молча наблюдал за ней. Он и так все передаст Лисовскому — у них договоренность. Глебов отлично понимал, что нарушает принципы этики, но в Соне он видел Лизу, и не желал своему другу того, что пережил сам.
***
Субботнее утро начиналось для Натальи Лисовской точно так же, как и любое другое. Она не работала и маялась от тоски, независимо от дня недели, времени года и настроения. Федор предлагал варианты: салон красоты, цветочная лавка, антиквариат, арт-галерея… На последнем предложении в него когда-то и полетела ваза. Галерею он ей откроет! Уравняет со своей потаскухой! Наталья не просто так вспомнила о Шубиной: не далее как вчера ей на глаза в каком-то буклете попалась реклама грядущей выставки. Крючконосый гений с серьгой в ухе совершал загадочные пассы над неким объектом, скрытым от глаз черной атласной тканью. Короткий текст гласил, что уже в эту субботу в арт-галерее Софьи Шубиной состоится открытие выставки прославленного художника и скульптора Ярослава Грибоконя, на которой мэтр, помимо других шедевров, явит уважаемой публике плод своих творческих усилий последних лет. Лисовская усмехнулась: знаем мы Ярослава — очередную голую бабу изваял. Пикантность ситуации состояла в том, что женщины как сексуальный объект Ярика не интересовали, поэтому нельзя было сказать, что он увековечивает своих любовниц. И подруг олигархов даже за очень большие деньги Грибоконь лепить отказывался. Нет, моделями мастера становились только те, кто отвечал его единственному условию — поразительность. Поразительно красивые, поразительно уродливые, поразительно гибкие — словом, поражающие воображение. Наталье даже интересно стало, какую поразительность Грибоконь приберег на этот вечер, но Шубина… Находиться с ней в одном пространстве было невыносимо. С того дня, как Федор объяснил супруге расклад, она всей душой возненавидела эту женщину. Будь у Натальи свои дети, она, наверное, испытывала бы и какие-то иные чувства, притупляющие злобу, относилась бы к Софье как к сопернице. Но о каком соперничестве могла идти речь, когда другая женщина превзошла ее во всем? Она была красивее, моложе, у нее были дети, а самое главное — даже Лисовский-старший открыто благоволил ей! Наталья искренне не понимала, зачем с ней так поступили, выдав замуж за человека, не только не любившего ее, но любившего другую. Неужели дело во власти, которой обладал отец? Да ведь он давно умер, почему же Федор остается с ней?
Иногда ей казалось, что она постигла тайный умысел мужа, но сознанием никак не могла принять всю его чудовищную извращенность. Что, если Федор намеренно поддерживает их любовный треугольник, заставляя страдать обеих женщин и страдая сам, лишь потому что такова его природа? Что, если он стреножил себя Натальей, желая испытать наслаждение от терзаний? Или таким образом наказывает себя? А за что? И почему Лисовский не видит, что вместе с ним мучаются еще двое?
Она бы ушла, да некуда. И уже незачем. И освобождать путь Софье Наталья точно не будет… Более того, она еще и поиграет с паршивкой, за все ей отомстит!
Мобильник тренькнул. Лисовская лениво взяла его, прочитала сообщение… И подскочила в охватившем ее нервном возбуждении. Да неужели? Вот так просто? Ах, “дорогуша”, при всей вульгарности твое умение нарыть информацию и подкинуть ее куда следует неоценимо!
Наталья блаженно потянулась: утро стало куда ярче. Ей начинала нравиться эта игра. Сначала Федора встряхнули, швырнув ему новую женушку Дорна, а теперь настал черед Дашеньки Лисовской…
***
Майя вертелась перед зеркалом и не могла нарадоваться. Платье, которое выбрал для нее Максим, было восхитительно. Нет, разумеется, обладая художественным вкусом, она и сама была в силах подыскать достойный наряд, но ведь сегодня особый случай: она окажется среди друзей и знакомых Максима, которым он официально представит ее как свою жену. Майя должна быть на высоте и выглядеть идеально от туфель до заколок в волосах.
Сначала взгляд упал на совершенно невероятное длинное белое платье сложного кроя, в котором ее аппетитная фигурка смотрелась бы органично и даже изящно, однако Максим сразу оттащил жену от манекена.
— Не белое, — коротко бросил он.
Майя открыла было рот, но вовремя вспомнила рассказы поварихи Дины.
— Юленька Владимировна на людях только белое носила.
Майя тогда удивилась:
— Вообще всегда?
Но Дина захихикала:
— Да дома-то во всякое одевалась, а как надо на важное мероприятие или в офис — завсегда белое. Я сама слышала, как она об этом с Софьюшкой Андреевной шутила. Слово еще такое мудреное сказала… эпа… эпта…
— Эпатаж? — подсказала Майя.
Дина радостно закивала. Понятно. Эпатировала, значит, общественность досточтимая Юлия. Нацепит, поди, белое платье, к нему белые туфли, белое пальто, белый шарф и еще что-нибудь такое и посмеивается, пока все думают, будто у нее крыша поехала. Софья тоже одевалась нестандартно и порой выглядела, как персонаж готического романа, но Майя не чувствовала в ней ни грамма того высокомерия, которым был буквально пропитан посмертный образ Юлии Дорн. Неизвестно, насколько он был близок к истине, но, так или иначе, белый цвет Майе был заказан. Максим не хотел никаких ассоциаций с покойной супругой, а кроме того, намекнул, что белый цвет для него не праздничный.
В итоге он предложил жене изумительное платье нюдового оттенка, скроенное так удачно, что пышные бедра и грудь девушки укрылись за драпировкой, но оставались подчеркнутыми, зато талия оказалась четко обрисованной, и Майя не могла поверить, что вот эта амфороподобное пленительное тело в зеркале принадлежит ей.
Максим, когда она несмело показалась из примерочной, нервно сглотнул и сказал:
— Отлично. Берем. И быстро снимай, а то я не сдержусь.
Потом они подобрали к платью туфли, клатч, а напоследок зашли в ювелирный, где Майя стала счастливой обладательницей жемчужной нити и изумительной красоты браслета с россыпью мелких бриллиантов, но последний к платью решила не надевать, чтобы не перегружать образ, посчитав, что жемчуга и обручального кольца вполне хватит.
Завершающим штрихом стали прическа и макияж в каком-то именитом салоне — опять по рекомендации Шубиной. Майя сама настояла, чтобы ее накрасили поярче, а волосы собрали в высокий узел.
— Так ты выглядишь старше, — заметил Дорн.
— Этого я и добиваюсь. Все-таки у нас большая разница в возрасте…
— Значит, теперь она и тебя стала беспокоить?
— Не хочется, чтобы все решили, будто я профурсетка, нашедшая богатого благодетеля, — пояснила Майя. — Приму вид серьезной молодой барышни с твердыми моральными принципами и планирующей расти и развиваться в собственных проектах.
— Ух, загнула! — восхитился Максим.
— Я не нравлюсь тебе такой? — Майе было немного тревожно: она действительно мало походила на юное восторженное дитя, еще недавно болтающееся по мрачному старинному особняку.
— Очень нравишься.
…Скрипнула дверь. В зеркале отразился вошедший Максим. Его взгляд затуманился, когда он посмотрел на нее. Майя поняла, что муж отчаянно борется с желанием, и это было приятно. Он приблизился сзади, обнял ее за плечи. Вместе они смотрелись великолепно. Красивая пара, как сказал бы любой.
— Ты одна из самых восхитительных женщин, которых я знал. И я счастлив, что ты принадлежишь мне.
У Майи заныло в животе от его слов. Да, она ему принадлежит, и кажется, именно это ей нравилось — не быть с ним рядом, а принадлежать ему.
— Нельзя, ты все испортишь, — прошептала она, ощутив на шее его горячее дыхание.
— Не волнуйся, я знаю, как надо…
О, да, он знал!
***
— Я не понимаю, Важенин, зачем ты ко мне домой таскаешься? — недовольно бурчал Федор, ведя Дениса в кабинет.
— А ты хочешь наши неприятные дела по телефону обсуждать? Я вот не уверен, что меня не слушают.
— Зачем кому-то нас слушать, если никто пока не подозревает?! — Лисовский заметно дергался, и от взгляда опытного полицейского это не укрылось.
— Слушать могут по другому поводу, а порадуются любому нарытому компромату. Я чего пришел-то…
— Да, очень интересно.
Федор уселся в кресло и нахохлился, что смотрелось комично при его габаритах. Коньяк он в этот раз не доставал — был не в настроении. Наталья с утра успела вынести мозг, они поцапались, и Лисовский всерьез подумывал отправиться к Соне на выставку, хотя изначально не планировал туда идти. Не любил он высокое искусство, не понимал его, хотя красоту ценил, но несколько иначе — в далекой от истинной эстетики трактовке.
— Мне нужен доступ к камерам коттеджного поселка, где живет твой дружок Дорн, — сказал Денис, внимательно следя за реакцией Лисовского.
Тот секунду непонимающе глядел на полковника, потом переспросил:
— В поселке Макса?
— Так точно.
— А зачем?
— Затем, Федя. Меньше знаешь, крепче спишь. Хотя спишь ты неважно, кстати. Для чего посреди ночи просил фотку Зарубиной?
Лисовский неопределенно качнул головой, но бывалого опера нелегко провести — Важенин вцепился намертво.
— Федя, — ласково произнес он, — либо ты со мной честен, либо я еду к ментам в тот городишко и рассказываю что-нибудь такое, что тебя, может, и не потопит, но неприятностей прибавит. Девочку эту потеребить могу. Хочешь?
— Не трогай ее! — рявкнул Лисовский так, что в окнах задребезжали стекла.
Важенин, однако, не испугался и продолжал невозмутимо наблюдать за другом.
— Я тут между делом узнал, что одна из свидетельниц по делу Волковой вышла замуж за Дорна. Честно сказать, впечатлен.
— Впечатлен чем? — усмехнулся Федор.
— Ушлостью девки, — пояснил Денис. — Как она Макса окрутила? А по разговору овца овцой…
— Давай не будем сейчас про Макса с его бабой, а? — Федор скривился.
— Дело твое… — Важенин построил из пальцев домик. — Если что, срок давности там шесть лет, в любой момент можем дело открыть. Все материалы у меня есть.
— Я же сказал, что с радостью бы, но не могу. Слишком многое на карту поставлено.
— То есть ты родную сестру на бизнес променял, да? — ехидно протянул Денис.
Федор понуро глядел мимо него, избегая пристального взгляда голубых Важенинских глаз. Он все понимал… Денька сох по Юле со школы, но всегда оставался лишь другом. Женился и не раз, был страстно влюблен, прошел через разводы и новые романы, но нежную свою привязанность пронес через годы. К Дорну Важенин всегда относился с подозрением из-за непонятного прошлого Максима, и не лез к нему только ради Юли, но когда увидел ее мертвой… Федор и сам чуть на зашиб Макса в ту ночь. Его Денис же и удержал, зато теперь при каждом удобном случае напоминал Лисовскому о том, что неплохо бы прищучить зятя, ведь доказательств более чем достаточно. Лисовского останавливали две вещи: перспектива потерять компанию, которая вряд ли удержится на плаву после подобного скандала, а еще сама Юля. Ему не хотелось, чтобы она стала героиней таблоидов, к тому же в столь неприглядном контексте. У нее было немало недругов, которым только дай повод — такая грязь польется…
— Денис, оставь ее, пожалуйста, в покое, — сказал Лисовский бесцветным голосом. — Она умерла, все.
На миг в глазах полковника мелькнуло презрение, но он тут же собрался и деловито сказал:
— Так вот, по Зарубиной. Я хочу знать, не приходила ли она в поселок, потому как место обнаружения трупа находится в непосредственной близости от тропинки, ведущей к коттеджам. А еще там рядом дом твоего Макса! Мне нужно посмотреть перемещения нашей лихой бабули, понял? Сам я затребовать записи не могу, поэтому нужна твоя помощь. Пусть их запросит Дорн. Он ведь имеет право их просматривать? Как собственник одного из домов?
— Даже не знаю, — ответил огорошенный услышанным Федор.
— Узнай! И все-таки скажи, зачем фотку просил? Я же не отстану.
Федор довольно долго молчал, размышляя, стоит ли доверять полицейскому то, что даже для него оставалось непонятным, а потом решился.
— Зарубина там на коленях у мужика сидит. Такой здоровый, с пистолетом.
— Ну и?
— Я его узнал. Это друг отца, Андрей Шубин.
— Шубин, — полувопросительно повторил Денис.
— Угу.
Несколько секунд Денис водил туда-сюда глазами, что-то прикидывая.
— Не родственник, часом…?
— Она его дочь.
Важенин глубоко вздохнул, заполнив собой кресло, поерзал в нем.
— Офигеть… Лисовский, может, все-таки дернем? Открывай свои погреба, это надо обдумать и желательно под что-то сорокаградусное…
***
Софья прихорашивалась, стоя перед огромным напольным зеркалом. Тёмка сидел рядом и с восторгом смотрел на мать.
— Ты охрененно красивая! — не выдержал он.
— Солнышко, давай выбирать слова посимпатичнее, — строго отозвалась она, пряча улыбку в уголках накрашенных темной помадой губ.
Сегодня Соня хотела быть яркой. Хотела самой себе доказать, что еще жива и полна сил. Лидия, как всегда, заплела ей десятка два кос, которые уложила на голове в замысловатые вензеля. Лисовский терпеть не мог такие прически — ему нравилось перебирать пальцами пряди мягких Сониных волос, — но на выставке его не будет, и Шубина радовалась этому, потому что не хотела, чтобы Федор увидел шедевр Ярослава.
— Ты неподражаема!
Это сын решил исправиться и теперь стоял рядом навытяжку, будто кавалер на балу.
— Надеюсь, ты не гуглил слова? — спросила она.
— Никак нет, сударыня! — Тёмка галантно поцеловал Соне руку. — Своим скромным умом дошел!
Она с нежностью глядела на мальчика. Какой же он еще ребенок, в сущности, и какой уже взрослый…
— Ты с папой поедешь? — спросил Артем с надеждой.
Да, она помнила свое обещание поговорить с Федором об учебе сына. Поэтому отсутствие Лисовского в галерее сегодня было важно вдвойне. Если он увидит главный экспонат выставки до их разговора, то Соне несдобровать.
— Нет, мой хороший, папа на выставку не идет. Я после поговорю с ним о тебе.
— Понял.
Они обнялись на прощание, и Софья вышла из квартиры. У въезда на территорию жилого комплекса ее ждал Олег Полтавцев — с огромным букетом бордовых роз и неподдельным восхищением в глазах.
***
— Какая же вы хорошенькая, Майя Аркадьевна! — Дина с восторгом прижала руки к необъятной груди.
— Спасибо, Дина, — от души поблагодарила ее Майя.
Счастье, что эта добрая женщина есть в доме: она спасала Майю от уныния, в которое вгоняла ее постная рожа Варвары! Правда, иногда комплименты поварихи смешили девушку, поскольку имели четкую кулинарную направленность. Вот и сейчас, всплеснув руками, Дина выдала:
— Вы прямо сдобная булочка, сладенькая, вкусненькая, ну так и бы съела!
Максим, как раз проходивший мимо и услышавший все это, ухмыльнулся, и Майя залилась краской: каких-то полчаса назад муж пробовал ее на вкус в прямом смысле.
— Стой пока здесь, я выведу машину, — наказал Дорн и направился к внутридомовому выходу в гараж.
— Смотрю и диву даюсь: вы совсем на Юленьку Владимировну не похожи, а Максим Евгеньич вас так полюбил! — продолжала умиляться Дина.
Майя решила воспользоваться моментом и тем, что Варвара не слышит их, и попросила:
— А опишите мне Юлию. Я никогда не видела ее фотографий.
— Ой, — та только махнула пухлой рукой. — И не увидите. Все поубирали. Как есть все.
— Что, даже у Варвары их нет?
Майя про себя уже решила, что следующей комнатой, которую она обыщет, будет Варварина.
— Может, и есть, да только зачем вам?
— Интересно. Вы же сами говорите, я на нее не похожа.
— Это да, вы, Майя Аркадьевна, матушку Максима Евгеньича больше напоминаете.
Майя приподняла брови. Эта мысль ей в голову не приходила, но и впрямь есть что-то общее между ней и Илоной… Так ведь это хорошо? Мужчина, говорят, и выбирает себе в жены ту, что похожа на его мать, потому что… Однако в памяти всплыли рассказы Максима о детстве в интернате вдали от оставивших его родителей, с которыми он так и не сблизился по-настоящему. Тенью мелькнуло неприятное чувство, но Майя не успела дать ему название — холодком повеяло и все, улетело. И вот уже снова бьет в окна яркий свет, на душе легко и радостно. Она в таком чудесном доме, замужем, влюблена и любима, и все у нее будет хорошо.
Обходя кругом молодую хозяйку, Дина восхищенно цокала, но вдруг остановилась и спросила:
— А колечко-то что ж не носите? Юленька Владимировна его вовсе не снимала…
— Какое колечко?
Кроме обручального, у Майи было всего несколько колец: одно Максим подарил ей еще в городе, а второе осталось со времен отношений с Павлом, но она никак не могла заставить себя от него отделаться… И при чем здесь опять Юлия? Какое такое кольцо должно быть у Майи, да еще принадлежавшее когда-то покойнице?
— У Юлии Владимировны перстень был, с бриллиантом, — несмело сказала Дина. — Вот такенный камень. Старинное кольцо, говорят, оно в семье давным-давно и переходит от одной жены старшего Дорна к другой… Раз Максим Евгеньич у отца своего единственный сынок, то бриллиант ему и вручили. Хотя сейчас вот припоминаю, что Илона Богуславовна его тоже не носила…
Повариха стушевалась, и Майя заподозрила неладное. Опять от нее что-то скрывают или это уже воображение играет с ней? Что за дом, что за семья — сплошные тайны да странные традиции. А неприязнь к белому?
— Диночка, а не знаете, что за нелюбовь к белому цвету у Максима?
На лице у Дины отразилась усиленная работа мысли — похоже, об этом она слышала впервые. И тут за спиной Майи раздался скрипучий голос Варвары:
— Белый цвет напоминает Максиму Евгеньевичу о трагедии с его женой.
При появлении экономки Дина испарилась с быстротой, которой позавидовала бы и муха.
Майя обернулась к Варваре и храбро выдержала ее взгляд.
— О чем идет речь?
— Спросите супруга, Майя Аркадьевна, — ответила старуха. — И я, кажется, предлагала вам обсуждать членов семьи со мной…
— А я, знаете ли, сама решу, с кем и что обсуждать! — Майя решила не подавать виду, как напугала ее опять своим зловещим появлением Варвара, и показать, кто здесь главный.
Та, впрочем, возражать не стала.
— Как скажете.
Стоит, ручки сложила, лицо без всякого выражения. И ни слова не говорит, грымза, молчит и смотрит!
— А что вы скажете о кольце?
— О каком кольце?
— Мне Дина сказала, что существует какой-то фамильный перстень…
Показалось, или в глазах Варвары на самом деле мелькнуло ехидство?
— Если я верно вас поняла, — с достоинством сказала экономка, — вы имеете в виду фамильное кольцо Дорнов, которое по традиции преподносили мужья своим женам. Витой ободок, довольно крупный бриллиант на массивном ложе… Когда-то его носила Вероника, первая супруга Евгения Георгиевича. Оно досталось ей после Анастасии, там была очень интересная история…
— А потом бриллиант попал к матери Максима? — Майя резко перебила ее, не дав уплыть по реке воспоминаний.
— Нет. —Варвара покачала головой. — После смерти Вероники кольцо долго хранилось у Евгения Георгиевича, а затем Максим Евгеньевич подарил его супруге. — Варвара чуть помедлила. — Юлия Владимировна была последней, кому принадлежал перстень.
— И где он сейчас? — спросила Майя и только тут прикусила язык.
Все-таки она балда! Если кольцо традиционно передается от мужа к жене, то Максим должен был вручить его Майе давным-давно. Он этого не сделал, стало быть, на то есть причины. Что, если перстень в чистке или в ремонте — ювелирка ведь тоже ломается и нуждается в реставрации. А еще украшения теряются. Что угодно могло помешать Максиму надеть на палец молодой жене чертово кольцо.
Голос Варвары выдернул Майю из очередного вихря мыслей, но что такое говорит эта женщина? Майя не ослышалась?
— Это кольцо так у Юлии Владимировны и осталось, — и странная усмешка на тонких морщинистых губах.
“Ха! Думаешь, мне слабо отыскать его?” — раздраженно подумала Майя и уточнила:
— Вы имеете в виду, оно где-то в ее спальне?
— Нет, — усмешка Варвары стала еще более явной.
Она что, торжествует? Потешается?!
— Я имею в виду, что кольцо, о котором вы спрашиваете, в прямом смысле сейчас находится у Юлии Владимировны. Ее с ним похоронили.
***
За всю дорогу Максим и Майя не перекинулись и парой слов. Он сосредоточенно лавировал между автомобилями, которых в этот вечер было на удивление много, а она… Она смотрела на него и размышляла, пытаясь понять.
Он любил. Любил так сильно, что не принял смерть обожаемой жены и отказался символически обозначить это портретом в мавзолее. Но похоронить-то ее надо, и что он делает? Прекрасно понимая, что может снова жениться и стать отцом очередного Дорна, просто кладет фамильное украшение в гроб к покойнице, словно говоря тем самым: “На тебе все закончилось”. Немыслимо…
В галерею Софьи Майя вошла в самом мрачном расположении духа, стараясь, однако, чтобы муж ничего не заметил. Постепенно атмосфера праздника и предвкушение необыкновенного зрелища отвлекли ее от горестных дум. Для выставки оборудовали лофт, очевидно пристроенный, потому что в самой галерее царил совершенно другой стиль. Обшарпанные же стены сегодняшнего необъятного пространства с высокими, уходящими в темноту, потолками как нельзя лучше подходили для демонстрации работ Ярослава Грибоконя, творившего на стыке экспрессионизма и сюрреализма. Сама Майя предпочитала более классические формы и их передачу, но перед мастерством Ярослава снимала воображаемую шляпу. Народу в зале уже было немало, и приток шел постоянно. Посреди разношерстной публики сновали юноши и девушки в черном, предлагая напитки. В самом центре зала возвышался небольшой постамент с вертикальной фигурой, покрытой черной тканью. По некоторым выступам Майя догадалась, что там очередная скульптура Грибоконя. Все его экспозиции строились одинаково: развешанные по стенам и колоннам картины, а в центре статуя. Всегда разная. Это могла быть уродливая карга или огромный младенец, расчлененный по спирали, или прекрасная до невозможности женщина.
— Особенностью работ Грибоконя, — сказала Майя Максиму, — является то, что он никогда не приукрашивает физическую основу. Если статуя изготовлена с натуры, ты можешь быть уверен, что и в реальности эта модель именно такова. Секрет в позе, в которой форма выглядит наиболее совершенной.
— Дорн, ты завел личного искусствоведа для походов по выставкам?! — послышался рядом мужской голос.
Максим и Майя синхронно обернулись: с ними здоровался невысокий мужчина средних лет, державший под руку миловидную даму. С первого взгляда Майя поняла, что они принадлежат к кругу ее мужа, и по спине пробежал холодок. Началось. Сейчас.
— Здравствуй, Дмитрий Константинович, — сдержанно улыбнулся Максим и чуть поклонился в сторону дамы: — Ксения, выглядишь великолепно, впрочем, как всегда.
Он чуть выдвинул Майю вперед, взяв ее за руку.
— А это моя жена Майя…
У пары вытянулись лица, потом женщина улыбнулась:
— А я ведь видела заголовки, но решила, что розыгрыш! Кто бы мог подумать…
Ее холодные голубые глаза скользили по Майе, но не находя ни малейшего изъяна, оставались бесстрастными. На красных губах застыла вежливая улыбка — такую же Майя налепила и себе. Мужчина смотрел более дружелюбно и даже поцеловал девушке руку.
— Вы так молоды и очаровательны! Ах, Дорн, экий ты старый развратник!
Максим чуть скис, но продолжал улыбаться, хотя и его улыбка была фальшивой — Майя отлично видела это.
— Чем вы занимаетесь, Майя? — осведомилась Ксения, по виду которой можно было точно сказать, что уж она-то себя трудом не обременяет.
— Я художница, — ответила девушка и в ту же секунду увидела тень презрения в глазах дамы.
Похоже, ее приняли-таки за содержанку, которая просто выдумала себе творческое занятие.
— Правда?! — так же недоверчиво переспросил супруг Ксении.
И тут прозвенел мелодичный голосок Софьи, уже заметившей чету Дорнов и спешащей на помощь Майе.
— Как я рада вас видеть, — она расцеловала и приобняла всех присутствующих, потом взяла девушку за руки и сказала:
— После сегодняшнего мероприятия мы с тобой и Яриком обсудим перспективы. Уверена, через год мы устроим здесь уже твою выставку!
Эти слова, сказанные исключительно Майе, тем не менее произвели должное впечатление на снобов, и те удивленно переглянулись.
Любезно улыбаясь, они отошли, и Соня презрительно поморщилась:
— Змеюки!
— Мне показалось, вы дружны, — удивилась Майя.
— Как же! — Соня рассмеялась. — Они даже тебя приняли с прохладцей, а ведь ты законная супруга Максима. Я же для них всегда буду человеком второго сорта. Наложницей. Они будут улыбаться мне, приходить сюда, хвалить, а потом в приватной беседе за глаза выльют потоки дерьма на меня и моих детей…
Маска вечного счастья внезапно слетела с Софьи, и Майя увидела глубоко несчастную женщину, которая страшится своего будущего, но через секунду перед ней уже сияла улыбкой прежняя Соня, женственная и обаятельная.
— Как вам здесь? Осмотрелись? Нравится?
Максим пожал плечами, и Соня заливисто рассмеялась.
— Я в этом не разбираюсь, ты же знаешь, — виновато сказал он. — Майя мне уже лекцию начала читать.
— Тебе невероятно повезло с этой девочкой, береги ее! — воскликнула Соня, чем вогнала Майю в краску. — Сейчас побольше публики соберется, и мы откроем главный экспонат вечера.
Она перевела взгляд на загадочный объект посередине.
— Федора нет? — осведомился Максим, и Соня отрицательно покачала головой, а потом вдруг расцвела, протягивая руку кому-то в толпе, и исчезла в водовороте шелка, мехов и волшебных ароматов дорогого парфюма.
В течение следующего получаса к Максиму подошли еще несколько человек, которым он представил Майю. Кое-кто из них косился на нее приблизительно так же, как Ксения и Дмитрий Константинович, но были и те, кто сердечно приветствовал новую госпожу Дорн, пожелав ей счастливой семейной жизни. Майя ужасно боялась сказать или сделать нечто такое, что опозорит ее и заставит людей судачить, как вульгарна новая жена Максима, как она проигрывает блистательной Юлии, однако все страхи ровным счетом ничего под собой не имели, и муж, наклонившись к ее уху, прошептал:
— Ты отлично держишься, я горжусь тобой!
И все же проклятое кольцо Дорнов не давало Майе покоя. То и дело в мыслях она возвращалась к сказанному Варварой и в который раз пыталась представить себе, как Максим сделал это. Лично надел перстень на палец мертвой Юлии? Майя вздрогнула, словно сама коснулась холодной кожи трупа, и тут же ощутила, как ее руку мягко сжали.
— Замерзла? — обеспокоенно спросил Максим.
Она постаралась улыбнуться.
— Нет, просто… Некоторые работы Ярослава довольно сильно действуют на меня.
Дорн огляделся и согласно кивнул.
— Ты права, они жутковаты. Мрачные краски… Надеюсь там, под атласом, не чудовище какое-нибудь.
— Макс, Майя! Чертовски рад! — откуда ни возьмись возник Олег.
Конечно же его пригласила Софья. Вот появилась и сама она и прильнула к Олегу, который не стал медлить с поцелуем. Майя заметила, с каким неодобрением Максим наблюдал за ними.
— И все-таки, — удивленно спросила она вполголоса, — неужели Лисовский позволяет ей романы на стороне?
Максим хмыкнул и так же тихо ответил:
— Вообще-то он у нее тоже… “на стороне”. Но если серьезно, то да, он смотрит на это сквозь пальцы. Может, однажды позволит ей выйти замуж. Но меня беспокоит интерес к ней Олега — у него же на уме одни деньги и красивая жизнь. Они совершенно не подходят друг другу.
“Как и мы с тобой”, — подумала Майя.
Внезапно воркующие неподалеку Софья и Олег замолчали. Вернее, замолчала она, устремив испуганный взгляд куда-то вдаль. Посмотрев в том же направлении, Майя увидела Федора Лисовского, только что вошедшего и уже ухватившего бокал шампанского с подноса бойкого официанта. Он шарил по залу черными глазами, ища кого-то, но тут к нему подошли поздороваться люди и отвлекли его. Софья, побледневшая и напряженная, принялась нервно ломать пальцы. Олег внезапно испарился, а Максим стоял, безучастно глядя перед собой.
Ожил микрофон, стоящий в центре зала возле таинственного объекта. Это Ярослав Грибоконь вышел поприветствовать публику, а теперь призывал и Софью произнести небольшую речь. Как сомнамбула, она двинулась к нему через расступающуюся толпу, и Майе почудилась в ее походке и наклоне головы какая-то обреченность. Что происходит? Софья не ожидала появления Лисовского? Испугалась из-за Олега? Но Максим же сказал…
До ушей Майи долетали обрывки слов Сони, взявшей микрофон:
— Я очень рада вас всех приветствовать сегодня…
А что хотела сказать Варвара, упомянув о трагедии? Почему именно белый цвет так напоминает Максиму о смерти жены?
— … поистине ювелирная работа, ведь это мрамор…
Белая простыня? Белая сорочка?
Снова говорит Ярослав.
— … я работал над ней больше года, а самой задумке уже…
Юлия носила белое… Ему невыносимо вспоминать?
— … итак, позвольте представить вам…
Перед глазами Майи возникла мощная фигура в черном — Лисовский. Еще один любитель вечного траура. А Юлия всегда только в белом… Всегда…
Максим подошел к Федору, и вдвоем они одновременно повернули головы туда, где черный атлас полз вверх, открывая творение Ярослава Грибоконя.
Неужели Максим настолько одержим, что специально оставил ей это кольцо?
Что-то произошло, и Майя сначала даже решила, что неким чудовищным образом ее мысли материализовались. Со всех сторон раздавались тихие возгласы и шепотки, в которых звучало лишь одно: Юля, Юля, Юля…
А потом она увидела побледневшие лица мужа и Лисовского. Оба, разинув рты, смотрели в одну точку — туда, где сходились сейчас взгляды всех, кто был в зале.
Майя повернула голову. Из-за маленького роста ей ничего не было видно, и пришлось протиснуться к самому центру. Внезапно люди расступились, и она осталась одна прямо напротив того, что вынес сегодня Грибоконь на суд ценителей своего искусства.
Это была статуя обнаженной женщины, изваянная из мрамора. Майя знала, что Грибоконь всегда изображает модель в натуральную величину, поэтому понимала, что высокий рост и необычайная худоба не были им выдуманы. Стройное гибкое тело с маленькой округлой грудью и узкой талией будто дышало. Казалось, женщина вот-вот шагнет с постамента. Голова ее была гордо поднята, надменное строгое лицо обращено вперед, взгляд устремлен поверх голов зрителей, тонкие губы изогнуты в торжествующей улыбке. Убранные назад волосы сплетались в объемный узел на затылке. Изящные кисти мягко удерживали ткань, драпировавшую бедра, а на безымянном пальце левой руки Майя увидела кольцо с воспроизведенным до мельчайших деталей узором тяжелого витого ободка и большим камнем на высоком ложе. Бриллиант Дорнов.
Не веря своим глазам, девушка застыла и почти перестала дышать.
Перед ошеломленными зрителями стояла Юлия Дорн.
Продолжение 👇
Все главы здесь 👇