Садись на поленницу и слушай. Для нас, уличных ребят, это была главная школа жизни.
Помню, в одиннадцать лет дед впервые взял меня на зимовку. Мы ехали на лошади по тропинке, я сидел в санях, укутанный в тулуп, как кочан капусты. Дед шел впереди молча, иногда оглядывался и говорил: «Держись, внучек, не зевай».
Избушка была маленькой, пахла дымом, смолой и пылью. Дед сразу дал мне деревянное ведро и велел принести воду с проруби. На морозе руки прилипали к железу, я еле справлялся, а дед наблюдал за мной, прищурившись.
По вечерам он учил меня лесным премудростям, а не книжным знаниям. Он брал мою руку и водил по шкурке соболя на стене. «Смотри, внучок, как блестит мех? Это первый сорт. А этот хуже, там седина видна». Он показывал, как точить нож, как делать петли для зайца. Мои руки дрожали от усталости, а он ворчал: «Терпи, охота — не прогулка».
Каждое утро он будил меня до рассвета. Мы шли на лыжне. Я, маленький и усталый, старался не отстать от его большой фигуры. Иногда он останавливался и говорил: «Стой, слушай». Мы замирали, а вокруг была только тишина и хруст снега.
Однажды я заметил свежий след зайца. Обрадовался и закричал: «Дед, смотри!» Он строго ответил: «Тише! Криком всю добычу распугаешь». Он научил меня читать следы, и я понял, как зверь бежал и кого испугался.
Самым важным днем для меня стал тот, когда я сам поставил первый силок. Дед молча наблюдал за мной и в конце поправил узел. «Теперь это твоя наука, — сказал он. — Ты сам будешь проверять».
На следующее утро в силке оказался заяц-беляк. Сердце бешено билось, я принес его деду. Он осмотрел зверя и кивнул: «Теперь ты кормилец. Шкурку выделывай, мясо в котел».
В тот вечер мы ели похлебку из зайца. Сидя у горящей печи, я понял, что дед учил меня не только убивать зверя. Он учил видеть, слышать, терпеть и брать на себя ответственность. Этот первый заяц был вкуснее любой городской сладости, потому что это был первый урок настоящей жизни.