— Валя, нам нужно оптимизировать наши жизненные активы. Наша трёхкомнатная квартира — это нерационально. Пора размениваться.
Валентина замерла с ножом в руке, которым только что методично кромсала огурцы для салата. Звук телевизора из гостиной, где её муж Игорь смотрел какое-то назойливое финансовое шоу про «успешный успех», вдруг показался оглушительно громким. Оптимизировать. Активы. Рационально. Эти бездушные, канцелярские слова, произнесённые им так, будто он зачитывал квартальный отчёт совету директоров, никак не вязались с тридцатью годами их общей, такой понятной и привычной жизни. Не было ни ссоры, ни крика, ни даже намёка на живую, человеческую эмоцию. Просто сухой, безжизненный, деловой тон, от которого по спине пробежал неприятный холодок, как от сквозняка из плохо закрытого окна.
Последние полгода с Игорем творилось что-то совершенно невообразимое, похожее на затянувшийся дурной сон. В свои пятьдесят два, разменяв шестой десяток, он вдруг решил, что вся его предыдущая жизнь была ошибкой, черновиком, и теперь пора срочно начинать писать начисто. И начало этой новой, сверкающей жизни, судя по всему, не предполагало присутствия Валентины и всего, что было с ней связано. Всё началось с каких-то сомнительных онлайн-курсов под кричащим названием «Прорыв к себе 2.0», которые вёл слащавый молодой человек с неестественно белыми зубами и пустыми глазами. Оттуда Игорь вернулся другим человеком. Он с презрением выбросил свои привычные, уютные джемперы и клетчатые рубашки, а вместо них накупил ядовито-жёлтых и пронзительно-голубых футболок, обтягивающих узких джинсов, в которых его намечающийся живот выглядел как спасательный круг. Его лексикон обогатился словами «вайб», «поток», «быть в ресурсе» и, самое страшное, «токсичность».
Валентина поначалу наблюдала за этим маскарадом с тихим, почти материнским недоумением. Ну, кризис среднего возраста у мужика, с кем не бывает. Седина в бороду, бес в ребро. Она молча ставила в стирку его новые, кричащие шмотки и слушала бесконечные рассуждения о том, что «старые нейронные связи нужно безжалостно разрушать, чтобы освободить место для нового опыта». Она и представить не могла, что главной «старой нейронной связью», подлежащей утилизации, была она сама. Её поддержка, её борщи, её молчаливое принятие всех его странностей и заскоков — всё это он теперь называл «токсичной зоной комфорта», из которой ему, великому, пора было вырываться.
И вот теперь — оптимизация. Он даже не сказал «Валя, я тебя больше не люблю, давай разведёмся». Нет. Он представил ей чёткий, выверенный бизнес-план по ликвидации их семьи, будто это была убыточная фирма, которую пора банкротить.
— Понимаешь, — продолжил Игорь, видя, что она молчит и смотрит на него как на чужого, — я уже всё продумал. Рынок недвижимости сейчас, ну… он относительно стабилен. Мы продаём нашу трёшку, наш, так сказать, главный актив. И покупаем две однушки в спальных районах. Одну мне, одну тебе. Никаких лишних эмоций, Валя, чисто математика. Это самый эффективный и рациональный сценарий. Я уже даже риелтора нашёл, своего человека, он всё сделает быстро и по уму, без лишних проволочек.
Он говорил об их квартире, где вырос их сын, где на косяке в коридоре до сих пор виднелись отметки его роста, где каждая царапина на паркете хранила свою маленькую историю, — как о бездушном объекте недвижимости. Об их совместной жизни — как о проекте с истёкшим сроком годности, который пора списать в архив. Валентина посмотрела на него, на его лицо с новым, заученным на курсах «энергичным» выражением, и не почувствовала ничего. Ни острой боли, ни жгучей обиды. Будто из неё вынули душу, а оболочка осталась стоять посреди кухни с ножом в руке.
Пока шла эта вялая, унизительная подготовка к «оптимизации», сбор каких-то справок из БТИ и бесконечные звонки от Игорева «своего человека», который говорил с ней так, будто она была досадным приложением к квадратным метрам, случилось то, чего никто не мог предвидеть. Позвонил нотариус. Сухой официальный голос в трубке сообщил, что её двоюродная тётка, одинокая и почти забытая родственница, которую она видела последний раз на похоронах бабушки лет двадцать назад, оставила ей в наследство свою квартиру. Не просто квартиру. А просторную, светлую двухкомнатную квартиру в сталинском доме, в тихом, зелёном и самом престижном районе города.
Через две недели Валентина, всё ещё не веря до конца в реальность происходящего, стояла с тяжёлыми старинными ключами в руках на пороге чужой, но уже своей квартиры. Пахло пылью, сухими травами и старыми книгами — запах покоя и ушедшего времени. Высоченные, трёхметровые потолки с лепниной, огромные окна, выходящие в тихий, утопающий в зелени двор, где на скамейках сидели старушки и играли дети. Она прошла по пустым гулким комнатам, провела рукой по широкому подоконнику, на котором можно было сидеть, поджав ноги и смотреть на вековые тополя. И тишина. Настоящая, живая, целебная тишина. Не та напряжённая, злая тишина, которая повисала в их доме, когда Игорь был чем-то недоволен, а умиротворяющая тишина. Никто не цыкал зубом, что она не там поставила сумку. Никто не ворчал, что от неё пахнет едой, а не «энергией успеха». Впервые она ощутила себя в пространстве, которое не давило, не судило, не требовало «оптимизации». Оно просто принимало её.
Когда Игорь узнал о наследстве, его безупречный бизнес-план дал критический сбой. Сначала он не поверил, несколько раз переспросил, уточнил метраж, этаж и, самое главное, район. Его глаза забегали, в них загорелся жадный, калькулирующий огонёк. А потом его поведение изменилось с такой скоростью, что это было похоже на дешёвый спектакль в провинциальном театре. Он моментально «передумал» разводиться.
На следующий же день он явился домой с букетом жёлтых астр — цветов, которые Валентина терпеть не могла, и он прекрасно это знал, что делало этот жест ещё более оскорбительным. Утром попытался принести ей в постель кофе, но споткнулся о ковёр и расплескал половину на свежее постельное бельё.
— Солнышко моё, Валюша, я всё осознал, — зашептал он ей в ухо за ужином, пытаясь неуклюже обнять за плечи. — Ну, погорячился, с кем не бывает. Этот кризис… он мне просто мозги вскружил. Ты же моя единственная, мой тыл, моя надёжная гавань. Как мы можем друг без друга? Мы же единое целое, один организм.
Он произносил эти засаленные, штампованные фразы из женских романов с тем же деловым выражением лица, с каким совсем недавно предлагал «разменять активы». Фальшь сочилась из каждой его поры. Он смотрел не на неё, а куда-то сквозь неё, на воображаемые квадратные метры в престижном районе. Он видел не жену, с которой прожил тридцать лет, а выгодный лот, который чуть было не упустил с аукциона. И от этой его топорной, жадной, унизительной игры Валентине стало по-настоящему брезгливо.
Через неделю она сама подала на развод. Без объявлений. Без «оптимизаций». Просто пришла вечером домой, когда он в своей новой футболке вещал по телефону какому-то приятелю про «расширение финансового сознания», и молча положила на стол копию заявления.
Тут-то маска «молодого и энергичного бизнес-тренера» с Игоря и слетела, обнажив его истинное, мелочное и злое нутро. Он побагровел, а из его лексикона мгновенно исчезли «вайбы» и «ресурсы».
— Ах ты ж!.. — зашипел он, тыча пальцем в бумагу. — Решила меня кинуть, да? Квартирку на халяву получила и хвостом вильнула? Думаешь, самая умная? Да кому ты нужна без меня, в твои-то годы? Я единственный, кто о тебе думал, кто тебя терпел все эти годы!
Он думал. Он терпел. Эти два слова стали последним гвоздём в крышку гроба их брака.
Суд превратился в жалкий фарс. Игорь, пытаясь отсудить себе большую часть их общей квартиры, доказывал, что внёс в неё неоценимый вклад в виде «неотделимых улучшений». Он с серьёзным, почти трагическим выражением лица рассказывал, как собственноручно прикрутил в ванной два хромированных крючка для полотенец, потратив на это «целый выходной». Как нашёл на распродаже и установил на балконе складную сушилку для белья, «проявив чудеса инженерной мысли и сэкономив семейный бюджет». Он даже принёс в зал суда выцветший чек на эту сушилку, бережно разгладив его на столе. Молоденькая судья в мантии кусала губы, пряча ироничную улыбку. Адвокат Валентины молча и устало качал головой. Это было даже не смешно. Это было унизительно жалко.
Финал был предсказуем и справедлив, как в хорошей книге. Их совместно нажитую трёшку суд постановил продать, а деньги разделить строго пополам.
Игорь уехал в свою «половину» — купленную на эти деньги крошечную однушку на последнем этаже панельки на самой окраине, с видом на такой же унылый панельный двор. Валентина видела его один раз после суда, он забирал оставшиеся вещи. Постаревший, сдувшийся, в своей нелепой жёлтой футболке, он выглядел как герой грустного анекдота.
А Валентина переехала. В свою новую, светлую, тихую жизнь. В квартиру с высокими потолками, лепниной и видом на вековые деревья старого парка. Она купила себе новую мебель, мягкое, уютное кресло, в котором можно было сидеть часами с книгой и чашкой чая. И никто не говорил ей, что это «нерациональная трата пространства». Она пила кофе по утрам, слушая пение птиц, а не его вечное ворчание о том, что она «живёт в низких вибрациях». Впервые за тридцать лет она почувствовала не тяжесть прожитых лет, а невероятную, пьянящую лёгкость. Лёгкость, тишину и свободу. И вдруг отчётливо поняла, что её настоящий «прорыв к себе» начался именно в тот день, когда её муж решил «оптимизировать» их общие активы. И за этот толчок, как ни странно, она была ему даже благодарна.