Доброслав, не теряя времени, пригласил к себе воеводу Ратибора и его помощников. Дом, в котором они собрались, был наполнен тревожной атмосферой. Споры и обсуждения разгорались всё яростнее. Ратибор, молодой и горячий, рвался в бой, не желая терять времени, но старейшина, как всегда, оставался спокойным и рассудительным.
— Не благоразумно всех воинов брати, — говорил Доброслав, поворачиваясь к воеводе. — Вирий защиты треба. Аще мы все уйдём, падёт Вирий. А кто же останется? Кто жён, чад и старцев убережёт? Ты прав, что помощь из других поселений пойдёт в Мирославль, но не всё так просто.
Ратибор, сжигаемый жаждой битвы, не мог сразу согласиться, но постепенно осознавал правоту старейшины.
— Ты прав, Доброслав. Но како же соседам нашим пособити? Кое им будет подспорье, аще мы их в беде оставим?
Вася осторожно, стараясь не привлекать внимания, наблюдала за молодым воином. Воевода был высоким, плечистым мужчиной, его тело, выработанное годами сражений, выглядело мощным и крепким, словно дуб, корнями ушедший в самую землю. Широкие плечи и мозолистые руки говорили о том, что он был не только воином, но и человеком, чей труд и жизнь всегда были связаны с тяжёлыми испытаниями. Но больше всего Василису привлекли его глаза — глубокие, тёмные, как ночное небо перед грозой. В них скрывалась не просто решимость, а и нечто более глубокое — понимание того, что не всякая битва обречена на победу, и что за каждое решение нужно платить.
Его лицо было жестким, с ярко выраженными скулами и прямым носом, но самым примечательным был старый шрам, который пересекал его лицо от подбородка до виска. Он был как живое напоминание о сражениях, которые он пережил. Этот шрам, не затронувший глаз, но сделавший его лицо ещё более суровым, добавлял ему силы, а его храбрость становилась очевидной. Волосы и борода мужчины были тёмными, чуть волнистыми. Молодой воин не стремился скрывать свои эмоции, они были видны в его взгляде — решительном и стремящемся вперёд, как будто в его душе не было места для сомнений. Его голос был глубоким, слегка хрипловатым от долгих лет сражений и криков в битвах, но в нём слышалась сила, которая могла бы вдохновить на подвиг.
Когда Ратибор говорил, его голос звучал уверенно и властно, как гром, готовый разбудить бойцов и поставить их на ноги. В нём также была уверенность — уверенность в том, что победа, независимо от обстоятельств, всё равно будет на его стороне.
Василиса чувствовала, как его присутствие могло поднять дух любого воина, и знала: в глазах этого мужчины не было страха. Это был настоящий воин, готовый сразиться за свою землю, за своих людей и за своих товарищей.
Из разговора Вася поняла, что Мирославль — это не просто поселение, а настоящий городище, и что помощь из других поселений точно пойдёт туда. Доброслав был прав, что не стоило отправлять всех воинов. Мирославль не остался бы без защиты, а вот Вирий мог бы остаться без всего, если бы все силы ушли туда.
— Мы часть воинов оставим. Кто в Мирославль идёт, с печенегами сразится. Но мир в Вирьи также хранити должно.
— А пришлые, чем пособити могут? — спросил Ратибор. — Девиц — укроем, защитим. Но вот отрочи — они не малы уже, мужи почти. Меч держать должны, если сражение будет.
Василиса почувствовала, как её сердце сжалось. Она не могла позволить этому случиться. Мальчишки, которых она считала своими учениками, должны были оставаться в безопасности. Как она будет смотреть в глаза их родителям, если с ними что-то случится?
Ратибор, заметив её реакцию, собирался возмутиться, но тут вмешался Доброслав:
— Да почто же? Пусть для всех они малы и неразумны, в дому моем укроются, — сказал он, поглаживая бороду. — Время не ждёт, в Мирославль вы двигайтесь. А мы сохраним, что оставлено нам.
Василиса, почувствовав на себе взгляд Ратибора, она видела, что тот недоволен словами Старейшины. Она прикусила губу, сердце её оставалось тяжёлым.
Вася переживала за своих ребят. Даже если дети в этом времени считались взрослыми, для неё они оставались детьми, и она не могла позволить, чтобы они рисковали своими жизнями. Она была учительницей физкультуры, но в этой ситуации её заботы выходили за пределы привычных уроков. На её плечах была ответственность за их безопасность. Каждый шаг, каждое решение — всё это теперь было на её совести. Она знала, что в этом мире, где кровь проливалась на поле битвы, где крики сражений могли проглотить целые поселения, никто не был в безопасности. Особенно дети, которых она считала своими учениками, своими воспитанниками, для которых она была не просто учителем в данный момент, а защитником и наставником.
Она вспоминала, как они приходили на уроки, там, в Москве. Эти занятия казались сейчас такими далёкими от реальной угрозы, которая стояла теперь перед ними. Василиса никогда даже представить себе не могла, что может случиться, что ей придётся отправить их на настоящую войну. А это могло произойти, даже несмотря на слова Старейшины. И мысль эта всё больше и больше охватывала её, как туман, заполняя сердце тревогой.
Она знала, что если что случиться, то она никогда не сможет оправдать себя перед их родителями, перед собой. Она не могла и не хотела думать о последствиях, не могла позволить себе представить, как она будет смотреть в глаза матерям и отцам, если с их детьми что-то случится. Эта тяжесть давила ей на грудь, не давая покоя.
И вот… Всё было готово к защите. Василиса оставалась в доме старейшины, сюда же пришли все старики, дети и женщины. Ребята стояли возле учительницы напуганные, не зная, что делать, переглядываясь между собой. Полинка стояла чуть в стороне и о чём-то разговаривала со Светобором. Тот улыбался ей, отвечая, положив руку на плечо девушки. Василиса заметила, что Полинка впервые за долгое время выглядела более расслабленной, даже какой-то довольной.
Тимур стоял рядом с Гинкой. Он старался держаться уверенно, но было заметно, что в душе он нервничает. Гинка тоже выглядела встревоженной, но пыталась скрыть это, упрямо сжав губы. Тимур, увидев это, тихо произнёс:
— Всё будет нормально. Мы справимся.
Гинка вскинула на него взгляд, в котором читались сомнения и страх. Но затем, словно что-то решив для себя, она кивнула и сжала его руку. Тимур замер, удивлённый, но не отдёрнул руку, а лишь крепче сжал её в ответ.
***
Василиса вспоминала, как пятнадцать лет назад принимала участие в ролевых исторических постановках. Эти мероприятия были не просто игрой в костюмах — они требовали серьёзной подготовки. Воссоздавались лагеря, бытовые условия прошлого, а главное — военные столкновения. Участники тренировались с оружием, спали в палатках, ели пищу, приготовленную по старинным рецептам. Именно там она научилась стрелять из лука. Тогда, подростком, она проводила часы за оттачиванием техники: натягивала тетиву, целилась, следила за дыханием. В её памяти всплывали сцены из прошлых сражений: гул голосов, звон мечей, запах костров. Она чувствовала себя не просто зрителем истории, а её частью.
В то же время она серьёзно занималась спортом — многоборьем и борьбой. Она мечтала о карьере спортсменки, тренировалась с полной самоотдачей. Её даже рассматривали как кандидата в международную юношескую команду. Но однажды всё оборвалось. Травма колена перечеркнула планы, и дорога в профессиональный спорт для неё закрылась.
После школы она решила, что не может просто так отказаться от того, что было её жизнью. Она поступила в институт спорта, чтобы хотя бы через преподавание сохранить связь с мечтой. Со временем смирилась, нашла себя в роли учителя, но иногда в ней просыпалась тоска по былым дням.
И вот сейчас, стоя на крепостной стене в далёком прошлом, она чувствовала, как мышцы вспоминают прежние навыки. Когда она предложила свою помощь в защите стены, воин, оставшийся за старшего, скептически оглядел её.
— Жена с луком? В бою? — его голос звучал недоверчиво.
Василиса спокойно встретила его взгляд. Она не стала объяснять, просто подняла ближайший лук, проверила тетиву и плавно выпустила стрелу. Воин невольно хмыкнул, а в его взгляде читалось удивление.
— Ладно, вставай в строй. Только не мешай, — и посмотрев в сторону улетевшей стрелы, хмыкнул: — И не трать стрел понапрасну.
— Я умею обращаться не только с луком, но и с мечом, — усмехнулась она в ответ, поправляя колчан на плече.
Теперь она была не просто зрителем в чужой эпохе — она стала частью этой битвы.
