Последние ступеньки перед своей квартирой Роман преодолевал, едва переставляя ноги. Он вошел, тихо прикрыл дверь, прислонился лбом к прохладной поверхности стенки и замер. Усталость была такая, что казалось, она не просто в мышцах, а в самой душе — тяжелая и свинцовая.
А ведь все начиналось так хорошо. Устройство на работу с графиком «сутки через трое» казалось подарком судьбы. Но это осталось в далеком прошлом. Теперь он работал трое суток через одни. Виноваты были кредиты. Алёнины кредиты.
Роман всегда старался никого не обидеть. После развода их общий дом достался бывшей жене, которая теперь жила там со своим сожителем. Старшая дочь, хоть и не создала семью, но став матерью, получила от него отдельную квартиру. Младшая, его любимая Алёна, стала владелицей квартиры его покойной матери. Казалось, он рассчитался со всеми — жильем, деньгами, заботой.
А сам он остался ни с чем. Его пристанищем стал дом Ольги, доброй и тихой женщины, которая поверила ему и мечтала встретить вместе старость. Но недолго длилось это спокойствие.
Однажды к нему пришла заплаканная Алёна. С рыданиями она призналась в огромных долгах — набрала кредитов. Сердце Романа сжалось от боли и вины. Его девочка в беде! Чувство долга перед дочерью стало его кнутом. Не думая, не разбираясь, он бросил Ольгу, свой последний тихий причал, и переехал к Алёне — чтобы помогать, спасать, закрывать эти бесконечные платежи.
Он пахал, как каторжный, хватаясь за любую подработку. Он отдавал дочери всё, оставляя себе лишь на самые скромные нужды. Но странное дело: сколько бы он ни приносил денег, кредиты не уменьшались. «Все плачу, папулечка, не волнуйся», — говорила Алена, отводя глаза. И он верил. Доверял.
В то утро, придя с изматывающей смены, он даже не сел перекусывать. Рухнул на кровать, и сознание провалилось в темное, бездонное забытье.
Сон был коротким. Он проснулся от сухости во рту. В квартире стояла звенящая тишина. Роман побрел к кухне и, подойдя к приоткрытой двери, замер. Говорила Алёна — тихо, но каким-то незнакомым, деловым тоном.
— Здравствуй, мамулечка… Да, папа пришел с работы и лёг спать. Нет, он не слышит наш разговор, не волнуйся.
— Кредит за твою новую машину я оплачиваю регулярно, всё в порядке, — продолжала дочь своим сладким голоском. — Забор мы с тобой новый поставили. Теперь у меня душа спокойна — мой песик Томас не убежит через гнилые доски.
— Нет, я не говорила отцу, — снизила голос Алена. — Он думает, что это мой кредит. Так проще...
— А как там строители? Скоро уже баню достроят? Очень хочется попариться.
И тут Романа будто окатили ушатом ледяной воды с головы до ног.
Так вот на что он работает. Трое суток через одни. Вот куда уходят все его деньги, его здоровье, его последние силы. Не на дочкины долги, а на беззаботную жизнь его бывшей жены с её сожителем — на машину, забор, баню в их загородном доме.
Теперь он всё понял. Это была продуманная схема. Его бывшая жена, манипулируя через младшую дочь, добралась до его пенсии и зарплаты. И Алёна... его любимая Алёна, ради спасения которой он разрушил свою вторую семью, была не жертвой, а главной и расчётливой соучастницей. Горьким финалом стало осознание, что в этом обмане были в курсе все: старшая дочь и внучка. Все они сообща устроили ему эту ловушку.
И в этот миг острого, режущего как стекло осознания, перед ним вдруг встал другой образ. Тихие, добрые глаза Ольги. Её слова: «Мы с тобой, Роман, свою старость встретим вместе, в тишине и покое». А он... он сбежал. Предал ту, что стала ему настоящим причалом.
Горькая ирония сдавила горло. Он предал доверие одного человека ради мнимого долга перед другими. И теперь предательство, словно бумеранг, вернулось к нему, ударив с утроенной силой.
А он-то, старый дурак, повёлся. Поверил слезам. Обрёк себя на каторжную работу и полное одиночество, чтобы финансировать благополучие тех, кто давно перестал его уважать.
Он молча развернулся и, не зажигая свет, пошел в свою комнату. Движения его были отрешенными. Рука сама потянулась к бутылке водки, купленной «на всякий случай». Таким «случаем» оказалось крушение всей его жизни. Роман открутил крышку и пил большими, жгучими глотками, не чувствуя ни вкуса, ни горечи. Он жаждал огненной волны забвения, но водка не помогала. Внутри оставалась та же ледяная пустота.
Он стоял посреди темной комнаты, и в нём не было ни усталости, ни жажды. Была только оглушительная тишина, в которой отдавалось эхо его собственного предательства, поглотившего всё, во что он верил, и всё, ради чего он жил.