Золотой мальчик с двойным дном
В 1823 году в Санкт-Петербурге, в семье человека очень непростого, статс-секретаря Николая Михайловича Лонгинова, родился сын Миша. Папа был не просто чиновником, а человеком с колоссальными связями, что в Российской империи означало одно: для наследника открыты все двери. Пошел ли Миша по стопам отца? И да, и нет. Он пошел, но по такой причудливой траектории, что сам превратился в анекдот, легенду и повод для вечных писательских насмешек.
Сначала все было как по нотам: Царскосельский лицей, затем юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Правда, как отмечают современники, учился он "неважно". Юриспруденция мало волновала молодого человека, который вел весьма свободный, как бы сейчас сказали, богемный образ жизни.
Тем не менее, в 1843 году он диплом получил (с низшим званием "действительного студента", что как бы намекает) и, при содействии отца, тут же определился на службу в комиссариат. Дальнейшая его карьера — это классический пример того, как связи решают все. Обширные знакомства папы, да и его собственные, позволяли ему не особенно напрягаться.
В 1846 году его "откомандировали" в Симферополь — инспектировать провиантскую комиссию. Звучит скучно, но на деле — приятная поездка на юг. В 1849-м — похожая "инспекция" в Саратов, контроль поставок провианта для Кавказской армии. Там он пробыл совсем недолго.
В том же году перевелся в департамент духовных дел по иностранным исповеданиям, а в 1854-м — чиновником при московском военном генерал-губернаторе Закревском. Главное, что давала такая служба — массу свободного времени. Он мог спокойно отлучаться из Москвы в столицу надолго, вращаться в свете и, что самое важное, в литературных кругах.
И вот тут-то, в конце 1840-х, и начинается его "первая жизнь". Он становится своим в доску в кружке "Современника". Его закадычные приятели — Некрасов, Тургенев, Дружинин, Панаев. Он не просто "тусуется" с ними, он — часть этой либеральной, вольнодумной компании.
Поэт не для дамских альбомов
Пока Михаил Николаевич числился по разным ведомствам, он вел активную литературную деятельность. Правда, весьма специфическую. Он был страстным театралом, и в соавторстве с К. А. Тарановским перевел несколько французских водевилей. "Всех цветочков боле розу я любил", "Быть бычку на верёвочке!" — все это шло на сценах.
Но настоящая, громкая, хоть и подпольная, слава Лонгинова была совсем в другом. В "Современнике" он печатался под скромным псевдонимом "Скорбный поэт", публикуя безобидные стихи. Но для узкого круга друзей он был главным продолжателем дела, кхм, Ивана Баркова.
Лонгинов был, пожалуй, самым плодовитым и талантливым автором "срамных стихов" и откровенно фривольных поэм своего времени. Это не были просто эпиграммы на салфетке. Это были полноценные произведения, которые он, не стесняясь, посвящал своим друзьям-литераторам. Поэма "Бордельный мальчик", например, была посвящена Ивану Панаеву. "Свадьба поэта" — едкий выпад в сторону Нестора Кукольника, написанный, как считается, в диалоге с самим Некрасовым. Его "Ответ Лонгинова Тургеневу" тоже говорит сам за себя.
Эти произведения, которые нельзя было и помыслить напечатать, расходились в тысячах списков. Эта "барковиана" была неотъемлемой частью литературного быта того времени. Тургенев и Некрасов и сами были не дураки сочинить что-нибудь эдакое. Но Лонгинов был в этом жанре настоящим мастером.
Его будущий "коллега" по цензурному ведомству, Евгений Феоктистов, позже вспоминал, что Лонгинов был "великолепным сочинителем непристойной литературы", которая "своим содержанием могла бы возбудить острую зависть даже в Баркове". И вот теперь зафиксируем этот образ: молодой, богатый, либеральный сибарит, друг Некрасова, автор фривольных поэм, которого обожает вся "прогрессивная" литературная тусовка.
Великий разрыв и "переобувание"
Примерно в 1857 году в "Современнике" происходит смена караула. Либеральных аристократов Панаева, Дружинина и Тургенева начинают активно теснить "новые вожди" — молодые, злые и радикальные разночинцы, Чернышевский и Добролюбов. Для них литература — не изящная словесность, а инструмент преобразования общества. Начинается эпоха "реальной критики".
И вот этого Лонгинов, аристократ до мозга костей, эстет и бонвиван, вынести уже не мог. Его коробило от этих "семинаристов". Это был не столько идеологический, сколько классовый и эстетический разрыв. Он не принял новых идей и, судя по всему, затаил личную обиду. А нет ничего страшнее обиженного либерала.
Именно эта обида, а не внезапное "прозрение", стала катализатором его невероятной метаморфозы. Он резко порывает со всем кругом "Современника". В 1859–1864 годах он еще по инерции занимает пост секретаря Общества любителей российской словесности при Московском университете. И, что самое смешное, в это время, в самом начале реформ Александра II, он, по воспоминаниям Николая Гилярова-Платонова, всячески "выставлял себя самым ярым защитником свободного слова и самым резким порицателем цензурного учреждения".
Он еще играет в либерализм. Но уже в 1861 году его прорывает. Он публикует в "Русском вестнике" гневную статью "Белинский и его лже-ученики". Главный посыл — вы, Чернышевский и Добролюбов, извратили наследие великого Белинского, превратили литературу в служанку политики. Это был его личный крестовый поход против бывших коллег. Он сжигал мосты. И огонь этого пожара полностью изменил его ландшафт убеждений.
Губернатор и главный цензор
Оставшись без старых друзей, Лонгинов сделал то, что всегда делают люди его круга, — ушел в карьеру. И карьера, подкрепленная связями, пошла в гору. В 1865 году он — член Тульского губернского присутствия по крестьянским делам. В 1866-м — крапивенский уездный предводитель дворянства (правда, всего на три месяца). А в 1867 году, по протекции столичных друзей, он получает джекпот — его назначают орловским губернатором. На этом посту он остается до 1871 года.
Но настоящий звездный час ждал его впереди. В 1871 году его переводят в Петербург на высший пост в его карьере — начальник Главного управления по делам печати. Говоря проще — Главный цензор России.
И вот тут-то бывший "срамной поэт" и автор водевилей развернулся во всей красе. Либерал? Вольнодумец? "Я вас не помню". Тот же Гиляров-Платонов с ужасом писал, что Лонгинова "словно подменили", он "озлоблением дышал против печати, видел в ней как бы личного врага". Вчерашний фрондер превратился в фанатичного реакционера.
Именно он стал инициатором новых цензурных правил 1872 года, которые "дополнили" и без того не самый мягкий закон о печати, дав министерству внутренних дел почти неограниченные полномочия. Его деятельность доходила до абсурда. Он всерьез собирался наложить запрет на русский перевод "Происхождения видов" Чарлза Дарвина.
Это было уже слишком даже для того времени. Алексей Константинович Толстой, не выдержав, написал знаменитое "Послание к M. H. Лонгинову о дарвинисме", которое тут же разошлось в списках. Начиналось оно так: "Правда ль это, что я слышу? / Молвят о́вамо и се́мо: / Огорчает очень Мишу / Будто Дарвина система?".
Большинство литераторов, помнивших его "подвиги" молодости, воспринимали это "цензорство" как дурной анекдот, что только усиливало его раздражение и репрессии. Он был на этом посту всего четыре года, но имя его стало притчей во языцех.
Архивариус, мемуарист и рак
Когда 23 января 1875 года Михаил Лонгинов скончался в возрасте 51 года, литературные круги вздохнули с нескрываемым облегчением. На его смерть откликнулись десятками едких эпиграмм. Самую известную написал Дмитрий Минаев: "Стяжав барковский ореол, / Поборник лжи и вестник мрака, / В литературе — раком шёл / И умер сам — от рака". Жестоко, но очень точно отражает отношение современников.
И казалось бы, на этом можно ставить точку. Но вот он, главный парадокс. Этот самый человек, этот "поборник мрака" и автор фривольных стишков, был одновременно одним из самых серьезных, въедливых и талантливых... библиографов и историков литературы XIX века. Он не был просто чиновником, он был ученым.
Он обожал копаться в архивах. Его интересовала литература XVIII и начала XIX века. Он публиковал статьи о Хераскове, Фонвизине, Радищеве. Он был одним из первых, кто начал серьезно изучать историю русского масонства. Его главный труд, "Новиков и московские мартинисты" (1867), — это не просто заметка, это фундаментальная книга, которой историки пользуются до сих пор.
Он раскопал и опубликовал массу материалов для собраний сочинений Крылова, Ростопчина, Баратынского. Как писал ему князь Вяземский: "Вы отец и командир всей пишущей... братии нашей... От ваших истинно цензорских... глаз, ничто печатное доныне... не ускользнуло".
И он же оставил бесценные мемуары. Его домашним учителем словесности в детстве был... Николай Васильевич Гоголь. И Лонгинов оставил живой, лишенный всякого подобострастия портрет: "Небольшой рост, худой и искривлённый нос, кривые ноги, хохолок волосов на голове... отрывистая речь... Прибавьте к этому костюм, составленный из резких противоположностей щёгольства и неряшества...".
Он же рассказал знаменитую историю, как Гоголь протестовал против двойной фамилии Гоголь-Яновский: "Зачем называете вы меня Яновским? Моя фамилия Гоголь, а Яновский только так, прибавка; её поляки выдумали".
Он же оставил забавные "Заметки о Лермонтове", с которым был дружен, описывая его как "очень плохого служаку", который однажды явился на развод "с маленькою, чуть-чуть не игрушечною детскою саблею", которую великий князь Михаил Павлович тут же отобрал и "дал поиграть ею маленьким великим князьям".
Как все это уживалось в одном человеке? Человек, с такой любовью сохранивший детали о Гоголе и Лермонтове, с таким же упоением пытался задушить литературу своего времени. Возможно, отгадка в том, что он так и остался человеком прошлого. Он обожал мертвую литературу, которую можно было каталогизировать, и ненавидел живую, которая имела наглость с ним спорить.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера