Папье-маше прилипало к пальцам, как чужая кожа. Я отлепила очередной кусок газеты от ладони и вгляделась в размокшие буквы — что-то про небывалый урожай кукурузы в Ставропольском крае. Ну надо же, даже кукуруза у них небывалая, а у меня тут кукла никак не клеится.
— Тамарка, ты там не уснула? — в мастерскую просунулась взлохмаченная голова завпоста Семёныча. — Директор спрашивает, когда примадонна наша кукольная готова будет?
— К понедельнику, — буркнула я, не поднимая головы. — Как обещала.
— Смотри, а то Инесса Павловна уже третий раз заходила, проверяла. Боится, что ты ей рожу кривую сделаешь.
Семёныч хихикнул и исчез, а я посмотрела на заготовку. Рожу кривую... Если бы он знал, как мне хотелось именно это и сделать. Нос картошкой, подбородок вперёд, брови домиком — вот бы потеха была. Но нет, профессиональная гордость не позволяла. Да и Михаил Борисович, наш главреж, не простил бы. Особенно Михаил Борисович.
Кукла смотрела на меня пустыми глазницами — я еще не вставила стеклянные глаза, те самые, небесно-голубые, специально заказанные в ленинградской мастерской. Точь-в-точь как у Инессы Павловны. Как у женщины, которая пять лет назад увела у меня Мишу одним взмахом накладных ресниц.
— Ну что уставилась? — пробормотала я, поправляя кукле парик из настоящих волос. — Тоже мне, Галатея недоделанная.
В мастерской было душно, несмотря на октябрь за окном. Старая батарея шипела и плевалась, как бешеная кошка. Я открыла форточку, и в помещение ворвался запах прелых листьев с театрального дворика. Где-то там, между мусорными баками и складом декораций, валялись останки прошлых спектаклей — драные королевские мантии, отломанные троны, выцветшие задники с нарисованными замками.
Кукла была почти готова. Оставалось только прикрепить последние детали — изящные руки с длинными пальцами пианистки (Инесса Павловна в молодости окончила консерваторию, не уставала всем напоминать) и механизм, позволяющий кукле открывать рот. Для новой постановки "Дамы с камелиями" требовалась поющая марионетка.
— Будешь петь, милая, — пробормотала я, прикручивая крошечные петли к челюсти. — Арии исполнять, публику чаровать. Как твой прототип.
В коридоре послышались шаги — легкие, летящие, узнаваемые. Инесса Павловна собственной персоной.
— Можно?
Она не дождалась ответа, конечно. Вошла в своем фирменном развевающемся платье цвета морской волны (сшито в ателье на Кузнецком Мосту, между прочим), оставляя за собой шлейф французских духов. Я машинально пригладила свой рабочий халат, испачканный клеем и краской.
— Ох, Томочка, какая прелесть! — Инесса всплеснула руками, разглядывая куклу. — Прямо моя копия! Только... — она наклонилась ближе, — носик чуть-чуть не такой. У меня он изящнее.
Я стиснула зубы. Носик у куклы был миллиметр в миллиметр как у оригинала — я же по фотографиям вымеряла, по всем ракурсам.
— Поправлю, — выдавила я.
— И глазки... Глазки-то вставила?
— Вот, — я показала коробочку со стеклянными глазами. — Из Ленинграда привезли.
Инесса взяла один глаз, повертела на свету.
— Красиво. Знаешь, Томочка, я всегда говорила — ты талант. Несмотря ни на что.
"Несмотря ни на что" повисло в воздухе, как пощечина. Несмотря на то, что я не смогла удержать мужчину? Несмотря на то, что застряла в мастерской, пока она блистает на сцене?
— Спасибо, — процедила я.
— Миша просил передать — он хочет посмотреть на куклу завтра, перед репетицией. В десять утра. Успеешь закончить?
Миша. Она до сих пор называла его Мишей, хотя для всех остальных он был Михаилом Борисовичем.
— Успею.
Инесса ушла, а я осталась наедине с куклой. Взяла стеклянный глаз, примерила к глазнице. Идеально. Второй глаз лег как влитой. Кукла смотрела на меня взглядом Инессы — чуть насмешливым, чуть превосходящим.
— Ну что, красавица? — я погладила куклу по щеке. — Будешь теперь вместо нее на сцене петь и танцевать. А она пусть за кулисами стоит, локти кусает.
Конечно, это была глупость. Кукла — всего лишь реквизит, управляемый опытным кукловодом. Но мне почему-то казалось, что в этой копии есть что-то... живое. Может, оттого, что я вложила в нее столько злости, столько невысказанных слов.
Я работала до полуночи. Пальцы болели от мелкой работы, спина затекла, но кукла была готова. Я подвесила ее на специальный штатив, расправила платье — точную копию того самого, морской волны.
— Спокойной ночи, Инесса номер два, — усмехнулась я, выключая свет.
Уже у двери обернулась. В полумраке мастерской кукла казалась настоящим человеком — только очень тихим и неподвижным.
На следующее утро я пришла в театр к половине десятого. Семёныч уже суетился у служебного входа, таская какие-то коробки.
— Тамарка! А я тебя ищу! Там такое творится!
— Что случилось?
— Инесса Павловна... Она того... Со сцены упала во время прогона. Ногу вроде подвернула, но странно как-то. Говорит, будто ее кто-то за ногу дернул.
Я похолодела.
— Как дернул?
— Да кто ж знает! Она там одна была, первая пришла, разминалась. А потом — бац! — и лежит. Михаил Борисович с ней в травмпункт поехал.
Я бросилась в мастерскую. Кукла висела на своем месте, точно так, как я ее оставила. Только... Я подошла ближе. Правая нога куклы была неестественно вывернута. Я точно помнила — вчера я оставила ее в нормальном положении.
— Чертовщина какая-то, — пробормотала я, поправляя ногу.
В дверь постучали.
— Тамара Сергеевна? Можно вас на минутку?
В мастерскую заглянула Клавдия Семёновна из костюмерной — старушка божий одуванчик, работавшая в театре еще с довоенных времен.
— Клавдия Семёновна, вы слышали про Инессу Павловну?
— Слышала, милая, слышала. — Старушка покачала головой. — Нехорошее место эта сцена. Сколько я тут работаю, столько на ней всякое случается.
— В смысле?
Клавдия Семёновна огляделась, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и понизила голос:
— Была у нас актриса, Вера Аркадьевна Золотарева. Прима, как нынче Инесса. Красавица, голос — соловей. В шестьдесят втором погибла прямо во время спектакля. Механизм декорации сработал не вовремя — и задушил ее. Прямо на глазах у публики.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Как задушил?
— Там занавес должен был опускаться в конце действия, а он раньше времени пошел. Она под ним оказалась, веревка вокруг шеи обмоталась... — Клавдия Семёновна перекрестилась. — Механик потом с горя запил. Говорил, что сам не понимает, как так вышло — он рычаг не трогал. А Вера Аркадьевна... Ей всего сорок два было. И знаешь что странное?
— Что?
— Она в "Даме с камелиями" играла. В том самом платье цвета морской волны. Я его шила, помню каждую складочку.
У меня пересохло во рту. Я посмотрела на куклу в точно таком же платье.
— Клавдия Семёновна, а тот механик... Он что, так и работал потом?
— Да где там! Через месяц помер. Сердце. А дочка его в Ленинград уехала, замуж вышла. Родила девочку, та потом тоже в театр пошла... — старушка прищурилась. — Инесса Павловна — это ее дочка, внучка того механика выходит. Только она об этом не знает. Мать ей не рассказывала — стыдно было.
Земля ушла у меня из-под ног. Я схватилась за стол.
— Вы уверены?
— Милая, я тут каждую собаку знаю. Фамилию только сменили — не Петуховы они, а Павловские стали. Но я-то помню девочку Ниночку Петухову, как она к отцу бегала, пока тот трезвый был. Копия Инесса, только без гонора.
Клавдия Семёновна ушла, а я осталась стоять посреди мастерской, глядя на куклу. Совпадение? Но я не верила в совпадения. Особенно в театре, где каждая эмоция, каждое слово, каждый жест остаются в воздухе, как невидимые декорации.
Телефон на столе зазвонил. Я сняла трубку.
— Тамара? — голос Михаила Борисовича звучал встревоженно. — Ты можешь срочно приехать в больницу? С Инессой что-то странное.
— Что именно?
— Она... Она говорит, что не может контролировать свои движения. Руки и ноги двигаются сами по себе. Врачи ничего не понимают.
Я бросила трубку и обернулась к кукле. Та висела неподвижно, но мне почудилось, что уголки ее губ чуть приподнялись в усмешке.
Я метнулась к шкафу, где хранились старые театральные архивы. Семёныч вечно ругался, что я не выбрасываю всякий хлам, но я знала — в театре ничего не бывает лишним. Программки, афиши, фотографии... Вот! Программка спектакля "Дама с камелиями", май 1962 года. В главной роли — Вера Аркадьевна Золотарева.
Фотография была черно-белой, но я узнала это платье. И лицо... Господи, да она же была похожа на Инессу! Те же черты, тот же разворот головы, та же полуулыбка.
— Не может быть, — пробормотала я, сравнивая фото с куклой.
Но могло. Еще как могло. Я же делала куклу по фотографиям Инессы, а Инесса, выходит, — копия Веры Аркадьевны. Гены, что с них взять.
Телефон зазвонил снова.
— Тамара Сергеевна? — голос был незнакомый, официальный. — Это главврач городской больницы номер три. У нас тут ваша коллега, Инесса Павловна. Она просит вас срочно приехать. Говорит, только вы можете помочь.
— Но я не врач...
— Она утверждает, что дело не в медицине. Пожалуйста, приезжайте.
Я посмотрела на куклу. Потом взяла ее, сняла со штатива и осторожно уложила в большую коробку.
— Едем, красавица. Разбираться будем.
__________________________________________________________________________________________