— Она утверждает, что дело не в медицине. Пожалуйста, приезжайте.
Я посмотрела на куклу. Потом взяла ее, сняла со штатива и осторожно уложила в большую коробку.
— Едем, красавица. Разбираться будем.
В больнице пахло хлоркой и валерьянкой. Михаил Борисович встретил меня у палаты — осунувшийся, с красными глазами.
— Тома, слава богу! Она тебя зовет, только тебя. Говорит всякую чушь про куклу, про то, что кто-то управляет ее телом...
Я прижала коробку к груди.
— Миша, мне нужно с ней поговорить. Наедине.
— Но...
— Пожалуйста.
Он нехотя отошел. Я вошла в палату.
Инесса лежала на кровати, привязанная к ней широкими ремнями. Увидев меня, она дернулась — но не сама, это было видно. Ее тело двигалось рывками, неестественно, как плохо управляемая кукла.
— Тамара... — ее голос был хриплым. — Это ты сделала? Твоя кукла?
Я поставила коробку на тумбочку.
— Не совсем моя, кажется.
— Что ты имеешь в виду? — Инесса попыталась повернуть голову, но шея дернулась в другую сторону.
— Инесса Павловна, вы знаете, кто ваш прадед?
— При чем тут... Ай! — ее рука взлетела вверх и ударила по лицу.
Я открыла коробку, достала куклу. Инесса побледнела.
— Убери ее!
— Ваш прадед был механиком в нашем театре. В 1962 году из-за его ошибки погибла актриса Вера Аркадьевна Золотарева.
— Я не знаю никакой... — Инесса осеклась. Ее губы задвигались сами по себе, выговаривая слова: — Знаешь. Еще как знаешь, внучка убийцы.
Голос был не ее. Ниже, старше, с дореволюционным выговором.
— Вера Аркадьевна? — тихо спросила я.
Инесса — или то, что говорило ее устами, — рассмеялась.
— Умница. Догадалась. Двадцать три года я ждала. Ждала, когда кто-нибудь создаст мост. И ты создала, милочка. Твоя злость, твоя ревность — отличный проводник.
— Но я не хотела...
— Конечно, не хотела. Ты хотела просто поиграть в куколки, позлить соперницу. А получилось — вон что. — Инесса-Вера хихикнула. — Знаешь, что самое смешное? Эта девка и правда талантливая. Как я когда-то. Но талант, доставшийся ценой чужой жизни, должен быть оплачен.
Я посмотрела на куклу в своих руках. Потом — на Инессу, бьющуюся в ремнях.
— Что вы хотите?
— Справедливости. Пусть знает, чья она внучка. Пусть мучается, как мучилась я, задыхаясь в петле. Пусть...
— Вера Аркадьевна, — перебила я. — А вы знаете, что механик потом умер от горя? Что он не виноват был?
Молчание.
— Как это — не виноват? — голос дрогнул.
Я полезла в сумку, достала старую программку, которую прихватила из архива. На последней странице мелким шрифтом было написано: "Механизм сцены — новый механизм с блокировкой. Завод — Ленинград."
— Новый механизм с блокировкой, Вера Аркадьевна. В шестьдесят втором году. Сами понимаете — техника новая, сырая. Сломалась. А Петухов ваш тут ни при чем был. Он потом в архивах завода справку нашел — заводской брак. Но было поздно, все решили, что он виноват. Он и сам поверил.
Инесса перестала дергаться. Лежала тихо, только слезы текли по щекам.
— Не может быть... — прошептала она голосом Веры. — Я же... Я столько лет...
— Злились на невиновного. И сейчас на невиновную злитесь.
Тишина в палате стояла такая плотная, что, казалось, можно было потрогать. Инесса лежала неподвижно, только веки подрагивали. Я стояла с куклой в руках, не зная, что делать дальше.
— Вера Аркадьевна, — осторожно позвала я. — Вы же актриса. Великая актриса. Разве можно уходить со сцены с недоигранной ролью?
— Что ты имеешь в виду? — голос был усталый, потерянный.
Я положила куклу на кровать рядом с Инессой.
— Вы не доиграли свою последнюю роль. "Дама с камелиями", финальная сцена. Помните?
— Как забудешь... "Я не страдаю более... Кажется... кажется, будто жизнь вновь возвращается ко мне..."
Слова Маргерит Готье звучали странно в больничной палате, но в них была такая тоска, такая боль, что у меня защипало глаза.
— Доиграйте, — попросила я. — Для себя. Для театра. Для всех нас.
Я взяла куклу, подняла ее, словно готовясь к спектаклю. И начала тихо, по памяти:
— "Маргерит! Маргерит!" — это реплика Армана, но что поделать, мужчин тут не было.
Инесса — нет, Вера — приподнялась на локтях.
— "Ах, это вы, Арман... Как вы добры, что не забыли меня..."
Мы играли эту сцену вдвоем — я за всех мужских персонажей, она — умирающую Маргерит. Кукла в моих руках двигалась в такт словам, но теперь это было не страшно, а... правильно. Как будто так и должно быть.
— "Прощайте, Арман... Дайте мне руку... Я вас уверяю, это совсем не трудно — умирать..."
Последние слова Вера произнесла так тихо, что я едва расслышала. А потом Инесса обмякла на подушках и закрыла глаза.
— Инесса Павловна! — я бросилась к ней, но она открыла глаза — свои, только свои.
— Тамара? Что... что произошло?
— Долгая история. Как вы себя чувствуете?
Она пошевелила руками, ногами — все двигалось нормально, естественно.
— Странно. Как будто... как будто я проснулась после очень долгого, очень яркого сна. И еще... — она помолчала. — Тамара, мне так жаль.
— Что жаль?
— Все. Мишу. Вас. То, как я себя вела. Я была такой дурой, такой самовлюбленной дурой...
Я хотела сказать, что да, была, но промолчала. Не время и не место.
— Знаете что, Инесса Павловна? Давайте начнем сначала. Без старых обид.
Она кивнула и вдруг заметила куклу.
— А это что?
— Это... подарок от Веры Аркадьевны Золотаревой. Она просила передать, что вы действительно талантливы. И что талант — это ответственность.
Инесса взяла куклу, погладила по волосам.
— Красивая. Только знаете что? Давайте ее в музей театра отдадим. Пусть там стоит, с фотографией Веры Аркадьевны рядом. А то, что я ее родственница... Пусть это останется между нами?
— Конечно.
Дверь приоткрылась, заглянул встревоженный Михаил Борисович.
— Можно? Как вы тут?
— Все хорошо, Миша, — Инесса улыбнулась. — Просто переутомилась. И знаешь что? Тамара будет делать всех кукол для нового спектакля. У нее золотые руки.
Миша посмотрел на меня с удивлением. Потом на Инессу. Потом опять на меня.
— Тома, ты согласна?
Я пожала плечами.
— Почему нет? Работа есть работа.
Вечером того же дня я вернулась в мастерскую. Семёныч крутился у двери.
— Ну что, Тамарка, как там наша прима?
— Поправится. Нервное истощение.
— Нервное, говоришь? — он хмыкнул. — А я вот тут в архиве порылся, пока вас не было. Нашел интересную вещь.
Он протянул мне пожелтевшую фотографию. На ней была группа актеров в костюмах, среди них — Вера Аркадьевна.
— Смотри внимательно. Вон там, с краю.
Я пригляделась. С краю стояла молодая женщина в простом платье, с иголками в руках.
— Это кто?
— Клавдия Семёновна наша. Молодая совсем. А знаешь, что она мне рассказала? В тот день, когда Вера Аркадьевна погибла, Клавдия должна была подшить ей подол. Но Вера отказалась — сказала, что и так сойдет, некогда ей с костюмершами возиться. Обидела девчонку сильно. А если бы согласилась, если бы те пять минут в костюмерной провела...
— То не оказалась бы под занавесом, — закончила я.
— Вот именно. Клавдия всю жизнь себя винит. Думает, если бы настояла, уговорила — Вера была бы жива.
Я вспомнила, как утром Клавдия Семёновна рассказывала мне про Веру и механика. Знала ли она, что я делаю? Догадывалась ли, что может произойти?
— Семёныч, а где Клавдия Семёновна?
— Домой ушла. Сказала, устала что-то. Да и возраст уже — семьдесят два стукнуло.
Я выбежала из театра, поймала такси. Клавдия Семёновна жила в старой хрущевке неподалеку. Я поднялась на третий этаж, позвонила.
Дверь открыла она сама — маленькая, сухонькая, в цветастом халате.
— Тамара? Что случилось, милая?
— Можно войти?
В квартире пахло валерьянкой и старыми книгами. На стенах — фотографии из театра, программки, афиши. Целая жизнь.
— Клавдия Семёновна, вы знали, да? Про куклу. Про то, что может произойти.
Она села в кресло, сложила руки на коленях.
— Догадывалась. В театре, милая, все живое. Каждая эмоция, каждое слово остается. А уж такая смерть, такая боль... Вера была сильная. Я знала — она вернется. Рано или поздно.
— Но зачем вы мне про Инессу рассказали? Про ее деда?
Клавдия Семёновна вздохнула.
— Чтобы круг замкнулся. Чтобы Вера узнала правду. Чтобы простила. И чтобы я... чтобы я наконец себя простила. Ты же доиграла сцену?
— Откуда вы знаете?
— Чувствую. — Она улыбнулась. — Театр — он все чувствует. И всех прощает. Даже таких старых дур, как я.
Я села рядом с ней на диван.
— Вы не дура. Вы... хранительница. Без вас бы ничего не получилось.
— Может, и так. А кукла где?
— В музей отдадим. С фотографией Веры Аркадьевны.
— Правильно. Пусть люди помнят. А мы... мы свое отыграли.
Я вернулась домой поздно. На автоответчике мигала лампочка — три сообщения. Первое от Михаила Борисовича — спрашивал, как я, не нужна ли помощь с новыми куклами. Второе от Инессы — благодарила, приглашала на чай. Третье...
Третье было просто молчание. А потом — тихий женский голос, совсем не похожий на тот, властный и требовательный:
— Спасибо.
И все. Я прослушала сообщение еще раз. Молчание, "спасибо", гудки. Время записи — 16:42. Как раз когда мы доигрывали сцену в больнице.
Я налила себе чаю, села у окна. За стеклом мигали огни вечернего города. Где-то там, в старом театральном здании, готовились к завтрашнему спектаклю. Гримировались актеры, проверяли свет осветители, Семёныч ворчал на молодых рабочих сцены.
А в музейной комнате, которую завтра откроют для новой экспозиции, на полке будет стоять кукла в платье цвета морской волны. Рядом — фотография красивой женщины с гордой посадкой головы. И подпись: "Вера Аркадьевна Золотарева, 1920-1962. Прима театра. Незабвенная Маргерит Готье."
И никто не узнает, что иногда, очень редко, старые театральные призраки возвращаются. Не для мести — для прощения. Не для смерти — для последнего поклона.
А мы, живые, просто помогаем им доиграть их роли до конца.