— Ну, вот мы и дома! — громко, с напускной бодростью произнес Сергей и первым шагнул в коридор.
За ним, как воробьи, проскочили дети — одиннадцатилетняя Лиза и восьмилетний Артем. Их восторженные возгласы тут же разнеслись по пустому пространству.
— Ура! Моя комната та, с окном на дерево?
— Нет, моя! Ты обещал, папа!
— Дети, угомонитесь. Эта комната будет вашей общей.
— Пап, а можно я тут буду спать, у окна? Смотри, какой вид!
Сергей с улыбкой последовал за ними, его тяжелые шаги отдавались эхом по голым бетонным полам. Слышно было, как они перебегают из одного помещения в другое, спорят, хлопают дверьми, их голоса то удалялись, то приближались, наполняя жизнью холодные стены.
Вика не двинулась с места. Она осталась стоять на кухне, спиной ко всем. Вернее, в том пространстве, которое должно было стать кухней. Была лишь серая бетонная стяжка под ногами, одинокая газовая плита, подключенная на скорую руку, раковина, и старый, видавший виды деревянный стол, который Сергей когда-то смастерил для гаража и временно привез сюда. Он стоял криво, и под одну ножку была подложена свернутая газета.
Вика обвела взглядом это место. Вот здесь, у окна, будет обеденный стол. Там, вдоль стены — гарнитур. Место для холодильника уже наметили. Но сейчас здесь было пусто и сиротливо. Так же, как и в остальных помещениях, где лежали лишь купленные заранее рулонные матрасы, похожие на большие серые гусеницы.
Они сделали это. Вырвались из арендованной однушки в соседнем городе, из вечных конфликтов с хозяевами и запаха чужих жизней. Урвали у застройщика эту маленькую двушку, почти студию, где одна комната причудливо соединялась с кухней, без единой перегородки. «Евроформат», — говорил риелтор. «Совмещенка», — с грустью думала Вика.
И вот он, момент, которого они ждали десять лет. Момент, когда они переступили порог своей, своей собственной квартиры. Почему же она чувствовала себя так, будто подняла тяжелый чемодан и обнаружила, что он наполовину пуст? Счастье было каким-то неполным, выдохшимся, не таким ярким, как в ее детских воспоминаниях. Слишком уж выстраданным оно было. Слишком много сил ушло на этот рывок.
«Пятьдесят пять тысяч. Ежемесячно. Двадцать лет подряд, — по внутреннему счетчику отсчитывала цифры ее голова. — Кабала ипотечная. Мыслимо ли?» Таков был ценник за жизнь рядом со столицей, за эту бетонную коробку с панорамным окном, из которого открывался вид на такие же коробки-соседки, человейники, как теперь говорят.
Сильные руки мягко легли ей на плечи. Вику сразу окутало запахом духов мужа.
— Что с тобой? — тихо спросил Сергей. — Будто не рада. Дом же, наш дом.
Она прижалась щекой к его руке, все так же глядя в пустоту.
— Сама не знаю, — голос ее прозвучал слабо. — Какое-то странное ощущение. Вроде бы все, чего хотели, добились. А будто чего-то не хватает.
— Мебели, может? — усмехнулся он, пытаясь ее расшевелить. — Ничего, наживем постепенно. Диван, шкафы, тумбочки… Все будет.
Вика покачала головой.
— Знаешь, когда мне было пять лет, мои родители получили квартиру. Не купили, получили от завода. Какое это было счастье для всех нас! Абсолютное, ничем не омраченное. В тот же вечер пришли гости, помню, соседи по бараку. Кто-то принес торт, кто-то — домашние соленья. Одни подарили нам кофеварку, страшную такую, оранжевую, мы ее как реликвию потом хранили. Другие — комплект постельного белья, с розами. И мы все вместе пили чай, сидя на полу, потому что стульев еще не было. А запах… запах был не краски и штукатурки, а пирогов и духов тёти Нюты под названием "Белая сирень". С тех запах сирени всегда ассоциировался у меня с праздником.
Она замолчала. Сергей обнял ее крепче.
— Так и мы пригласим, давай. Чуть попозже, когда хоть стол нормальный появится. Назаровых можно. Они всегда рады.
— Да… — выдохнула Вика. — Назаровых.
Она сделала шаг вперед, к старому гаражному столу, провела ладонью по шершавой, покрытой потеками краски поверхности. И вдруг представила, как через месяц, год, пять лет этот самый стол будет стоять в гараже, а они будут вспоминать: «Помнишь, в первую ночь у нас был только он?» И, возможно, их дети будут рассказывать своим друзьям: «А мы когда-то переехали, и у нас ничего не было, даже стульев!»
Она обернулась к мужу. Ее грустная улыбка наконец согрелась, стала настоящей.
— Ничего. Главное — стены наши. И мы в них есть. А остальное… остальное приложится.
Из дальней комнаты уже не доносились звуки. Вика зашла к детям и увидела, что оба отпрыска уже примостились на свернутых матрасах и пустыми глазами уставились в телефоны. Что они вспомнят об этом дне?
И тут Вике вспомнилось свое детство, и она вдруг поняла, что имеет настоящее сокровище — эти светлые, навсегда врезавшиеся в память воспоминания. В то время, в далекие свои пять лет, ее семья переехала из старого прогнившего барака в новую, пахнущую известью квартиру. На кухне тогда тоже почти ничего не было: раковина, обеденный стол, кухонная плита... Вроде бы все, как сейчас. Но ощущение счастья было совсем иным, полным, до самого края.
Она закрыла глаза, и картина всплыла перед ней с поразительной четкостью. Стены их новой кухни были покрашены наполовину желтой масляной краской, а наполовину побелены — типичный «ремонт от застройщика», как сейчас бы сказали. На окнах еще не было занавесок, и утреннее солнце, яркое, слепящее, билось в стекла. Окна выходили на восток, и все помещение было залито золотым светом, в котором танцевали пылинки.
И на следующий день, в воскресное утро, мама звала их завтракать. «Викуль! Отец наш! Идите есть, пока горяченькое!» Ее голос, звонкий и радостный, эхом отскакивал от голых стен, и это эхо было частью праздника.
Они садились за стол. И на нем... на нем стояли тарелки с картофельным пюре, уложенным высокой, идеальной горкой. На самой вершине этой золотистой горки таял, растекаясь желтоватой дорожкой, кусочек сливочного масла. А сбоку, как верные стражи, лежали ароматные, румяные сардельки. Вика до сих пор, спустя десятилетия, отчетливо помнила их запах — плотный, дымчатый, с ноткой чеснока и перца, а на их упругой, лопнувшей в одном месте кожице выступали маленькие, блестящие капельки жира. Она помнила их вкус — насыщенный, настоящий. «Сейчас таких не делают...» — пронеслось в ее голове.
А потом уже, когда они обжились, Вика каждое утро просыпалась под звуки гимна СССР, мама включала его вместо будильника. Полусонной, она заплетала Вике косу, и та снова бухалась спать. Второй раз её будили уже под звуки пионерской зорьки: "Здравствуйте, ребята! Слушайте пионерскую зорьку!" Значит, пора вставать. Родители уже ушли на работу. Почесав глаза, она плетётся на кухню, там дедушка уже доделывает бутерброд с колбасным сыром. Стоят, чуть дымясь, чашки с чаем. Вика наскоро съедает половину бутерброда, запивает чаем и они с дедушкой спускаются на первый этаж. Там её уже ждет закадычная подружка вместе с бабушкой. Их разом отводили в детский сад. Девочки шагают впереди, подпрыгивая и веселясь, а позади - бабушка и дедушка делятся последними новостями.
Вернувшись в настоящее, Вика снова посмотрела на гаражный стол и пустую плиту. И поняла, в чем была разница. Тогда не было этого давящего груза ипотеки, этих взрослых, выматывающих расчетов. Была лишь чистая, ничем не омраченная радость от того, что у них есть своя крепость, свое пространство, свой свет с востока по утрам. Счастье было в простоте и незыблемой уверенности - теперь у них есть свой угол и никто его не отнимет. А теперь? Не дай Бог что, и квартиру заберет себе банк.
— Знаешь, — тихо сказала она Сергею, все еще глядя в пустоту, но уже с другим выражением лица, — а ведь все будет хорошо. Просто нужно время для адаптации. И я надеюсь, что в связи с этой квартирой у наших детей появятся воспоминания о своих особенных сардельках.
Он не понял про сардельки, но увидел, что грусть в ее глазах сменилась чем-то теплым и светлым.
— Какие сардельки? Проголодалась? Я могу сбегать в магазин.
— Нет, — Вика наконец обернулась к нему и улыбнулась своей, настоящей, не вымученной улыбкой. — Это я так... вспомнила детство. Давай прямо завтра на вечер позовем Назаровых? Сядем на матрасы, как на пикнике, и поужинаем. Чтобы наши стены запомнили наш первый ужин и наш смех.
В этот момент из комнаты выбежала Лиза с сияющими глазами.
— Мам, пап! Я уже знаю, где у меня будет книжная полка! И комнату мы уже поделили!
Следующим вечером, когда солнце уже косилось в окна длинными оранжевыми лучами, подсвечивая пыль, которая за день поднялась с пола, раздался звонок. Вика вздрогнула — они ещё не привыкли, что звонят в их дверь.
На пороге стояли Назаровы — Ира и Стас, с сияющими улыбками и свертками в руках.
— Ну что, новоселы, пустите? Смотрим, какие у вас хоромы!
Суета, объятия, смех. Дети, смущенные и обрадованные, тут же получили свои подарки — яркие коробки с школьными наборами: блестящие пеналы, ароматные ластики, карандаши с супергероями. Лиза и Артем тут же устроили восторженную дележку на полу в комнате.
— А это тебе, хозяин, — Стас вручил Сергею аккуратный сверток. Развернув его, Сергей рассмеялся.
— Постельное? Серое? Брутально.
— Это сейчас в тренде, — подхватила Ира. — Минимализм, лофт, ты только посмотри, какая плотная саржа!
Сергей потрогал ткань, кивнул с одобрением.
— Спасибо, ребята. Будем по-королевски спать.
Потом Ира загадочно улыбнулась и протянула небольшую, но нарядную коробочку Вике.
— А это — нашей главной по атмосфере. Чтобы пахло не только краской.
Вика взяла подарок. Коробочка была приятно тяжелой. «Осенние ароматы...» — прочла она надпись. — Интересно...
Любопытство пересилило светские манеры, и она тут же присела, торопливо открывая коробку. Внутри лежали изящные миниатюрные флакончики, каждый в своем гнездышке. Она потянула один к носу, потом другой, пытаясь уловить первые ноты сквозь запах новой упаковки.
— А это не совсем честно, — с притворной суровостью заметил Сергей, наблюдая за ней. — Мне — постельное на всех, а ей — личный парфюмерный набор. Это, я считаю, дискриминация по гендерному признаку.
Все рассмеялись. Но Ира тут же парировала, подмигнув Вике:
— А я считаю, это инвестиция в уют! Именно Вика здесь будет хранительницей очага. Она будет ломать голову над тем, какими шторами заткнуть эти ваши евроокна, какой цвет обоев не будет давить на психику, и какой запах должен встречать вас с работы. Так что пусть тренирует обоняние!
Позже, когда мужчины отошли к окну обсуждать виды на парковку и ипотечные проценты, а дети увлеченно играли в новом пространстве, Ира присела рядом с Викой на матрасе.
— Ну как? — тихо спросила она, кивая на коробочку с духами.
— Еще не разобралась, — улыбнулась Вика. — Но пахнет вкусно.
— Честно? — Ира понизила голос до конспиративного шепота. — Мне они по скидке достались, я и себе такой же взяла. Там один пробничек, из «Vilhelm Parfumerie», он такой тёёёёпленький, сливочный, с карамелью... Согревает в холоде! Ты его обязательно попробуй. Принюхаешься ко всем и выберешь свой. Потом купишь уже полноценный флакон, — она снова подмигнула.
Вика засмеялась, ощущая внезапный прилив тепла и благодарности. Это был не просто подарок. Это было понимание. Понимание того, что ей, женщине, в этом хаосе стройки и пустоты нужно что-то свое, маленькое и прекрасное, чтобы не забыть о себе.
Она снова открыла коробочку и достала тот самый, указанный Ирой, флакончик. Капнула каплю на запястье, поднесла к носу. Да, он был теплым. Сладким, но не приторным. Обволакивающим. Напоминал о уютных вечерах, пледах и чем-то беззаботно-радостном. Таким должен пахнуть дом.
— Спасибо, Ир, — сказала Вика искренне. — Ты не представляешь, как это вовремя.
В пустой, еще не обжитой квартире, пахнущей бетоном и чужими людьми, появилась первая, едва уловимая ниточка их собственного, будущего аромата. И это уже было началом.
Вика посмотрела на мужа, на детей, и сердце ее сжалось уже от другого чувства — предвкушения. Они начинали писать свою собственную историю. Историю, которую через тридцать лет их дети (хотелось бы!) будут вспоминать с такой же теплой и светлой грустью. И, возможно, если для Вики это воспоминание будет ассоциироваться с одним из ароматов из осеннего набора духов, для её детей это будет нечто иное - например, запах простой жареной картошки с сосисками, которую они уплетали, ютясь на нераспакованных матрасах.