Русский философ Владимир Соловьев как-то сказал, что на пути в «царство Божье» человека поддерживают «три атрибута человеческой природы — стыд, жалость и благоговение». И вот о стыде, кажется, наши предки знали что-то такое, чего мы уже не понимаем.
Сегодня выпить в баре в пятницу, обнять девушку на свидании или постричься «под мальчика» — обычное дело. Но давайте перенесемся на несколько веков назад и посмотрим, как бы на это отреагировал, скажем, человек XII или XVI века. Спойлер: он был бы шокирован. И ему было бы стыдно. За нас.
Стыд телесный: «опростоволоситься» и не только
Начнем с самого простого — с внешнего вида. Сегодняшнее разнообразие причесок, от выбритых висков до ярких цветов, на Руси вызвало бы не просто удивление, а, вероятно, тихий ужас.
Для замужней женщины появиться на людях без платка или другого головного убора было не просто «неприлично». Это был скандал, позор, «срам». Отсюда и пошло знаменитое слово «опростоволоситься» — то есть, остаться с «простыми», неприкрытыми волосами.
Дело было не в моде. Волосы, особенно длинная коса, считались не просто украшением, а средоточием жизненной силы. В преданиях с распущенными волосами ходили ведьмы и колдуньи; считалось, что в них живет нечистая сила, они могут привлечь порчу. С приходом христианства добавился и религиозный аспект: женщине нельзя было молиться с непокрытой головой. Распущенная коса была символом траура или бесчестия. Срезать косу — было одним из страшнейших наказаний.
Точно так же, как и волосы, «прятали» и чувства.
Представить себе, что пара на людях держится за руки, целуется или обнимается, было невозможно. Это интимные жесты, предназначенные для спальни. Объятие, по старым понятиям, означало «владеть» кем-то, а публично показывать свою «власть» над женщиной было позорно.
Интересно, что объятия между мужчинами были куда более приняты. Но и у них был свой подтекст: крепко обнять другого при встрече означало, в том числе, проверить, не спрятано ли у него за спиной оружие.
Христианство, которое очень органично легло на русскую душу, принесло с собой и новое, аскетичное, отношение к телесному. Автор «Повести временных лет» в XII веке, описывая, как князю Владимиру предлагали принять ислам, стыдится даже пересказывать обещанные блага:
«Здесь же, говорит, следует предаваться всякому блуду... и другую всякую ложь говорили, о которой и писать стыдно».
Философ Николай Лосский позже объяснял: в русском сознании даже освященная браком телесная сторона любви все равно содержала «момент несовершенства», нечто «животное», чего следовало стыдиться и о чем не говорили вслух.
Стыд общественный: почему нельзя было жить одной и пить в будни
Не менее строгими были и общественные порядки. Современная девушка, которая съезжает от родителей, чтобы пожить самостоятельно, нашла бы на Руси полное непонимание.
Жизненный путь женщины был предопределен: из отчего дома — в мужний дом. Всё. Никаких промежуточных «периодов» не предполагалось. Это было обусловлено и патриархальным укладом, и церковными правилами. «Домострой», знаменитый свод правил XVI века, четко предписывал женщине «Богу и мужу угодить». Самостоятельная, «безмужняя» женщина — это было нонсенсом, допустимым разве что для вдовы.
И если уж ты попала в «мужний дом», то выбраться оттуда было почти нереально.
Теоретически, развод на Руси существовал. Существовал даже специальный церковный устав. Но на практике это было делом почти невозможным. Церковь, которая принимала браки и без венчания, разводы считала крайней мерой. Семья была ценностью, которую надлежало беречь.
Расторгнуть брак в большинстве случаев мог только мужчина. Причины были весомые: измена жены (доказанная), воровство у мужа или, например, умалчивание о готовящемся покушении на князя или самого супруга.
Женщинам разрешали подавать на развод... только в Новгороде, который всегда был на особом положении. Если муж — вор или горький пьяница, его можно было оставить. Но даже если развод удавался, наступал самый неловкий момент: все вокруг узнавали о его причинах. И вот этого публичного «срама» старались избежать любой ценой.
Кстати, о пьянстве. Наша традиция «сходить в бар в пятницу» или выпить дома посреди недели на Руси сочлась бы не просто привычкой, а тяжелым грехом.
Во-первых, до XVI века крепких (больше 10 градусов) спиртных напитков на Руси, по сути, не существовало. Были пиво, брага, медовуха — все это варилось дома, к большим праздникам, а не в промышленных масштабах.
Во-вторых, «выпивали» совсем не так, как мы. На пиру пускали одну общую чарку (или братину) по кругу, и каждый за столом делал всего пару глотков. Это был ритуал, а не способ расслабиться. Пить в будний день — а будни были созданы для работы — считалось позорным делом. Если человек страдал от пьянства, косо смотрели на всю его семью.
Стыд внутренний: совесть, богатство и «кающийся дворянин»
Но был на Руси и другой стыд. Не бытовой, а глубинный, философский. Тот, что Владимир Мономах в XII веке описал в своем «Завещании детям». Он поучал их не лениться, почитать старших, не убивать «никакой христианской души», и тогда, заключал князь, «мне не будет стыдно, и вам будет хорошо». Это был стыд перед Богом и потомками.
Русский человек, в котором было живо это нравственное начало, стыдился не столько наказания, сколько самого преступного деяния. Герцен в «Былом и думах» описывал поразительный случай: он встретил старика, приговоренного за провинность к телесному наказанию. По ошибке старика выпустили из острога, так и не наказав. И что же? Старик сам испытывал страшный стыд и требовал наказания, чтобы освободить совесть от угрызений.
Точно так же стыдились и чрезмерной жестокости. Революционер Дебогорий-Мокриевич вспоминал, как во время казни помещика Лизогуба (который, к слову, просто снабжал революционеров деньгами и не заслуживал такого приговора), «судьи были бледны и стояли с глазами, опущенными вниз, им было стыдно».
Но, пожалуй, самым удивительным русским явлением был стыд... за богатство.
Литератувед Николай Михайловский ввел в обиход понятие «кающийся дворянин». Это был человек, который стыдился своего привилегированного положения и богатства, мучился совестью и хотел «отдать долг народу». Достоевский в «Дневнике писателя» говорил, что не в состоянии одобрить строй, при котором 10% населения пользуются всеми благами, а остальные прозябают в бедности.
И это не было просто фигурой речи. Николай Лосский писал о тех же настроениях у «миллионщиков» — промышленников Морозовых, Третьяковых, Рябушинских. Они жертвовали колоссальные суммы на больницы, приюты, богадельни и, конечно, на искусство, которое становилось достоянием всех.
Немецкий философ Вальтер Шубарт подметил эту черту: «Среди европейцев бедный никогда не смотрит на богатого без зависти, среди русских богатый часто смотрит на бедного со стыдом». В русском человеке было живо чувство, что «собственность владеет нами», а в богатстве «задыхается духовная свобода».
Стыд парадоксальный: «быть русским»
Был и совсем уж парадоксальный стыд — стыдиться того, что ты русский.
Жена Некрасова, Авдотья Панаева, в «Воспоминаниях» описывала, как критик Василий Боткин, приехав в Париж, вдруг начинал панически стесняться своего происхождения.
«Тут в Париже считают, что русские варвары, татары и вообще дикий народ», — жаловался он.
Боткин немедленно начал перенимать французские привычки, на улице говорил только по-французски, стыдясь даже языка, а в кафе тащил в карманы куски сахара, объясняя это тем, что «стыдиться европейской экономности не следует».
Если подумать, почти каждая наша современная привычка — от прически до работы и личной жизни — вступает в прямое противоречие с обычаями предков. Мир изменился. Ушли суеверия о «магической силе» волос, а женщина, живущая самостоятельно, стала нормой.
Но тот самый внутренний стержень — стыд за несправедливость, жалость к слабому и стремление к чему-то высшему — возможно, и есть то, что, по словам Мономаха, и сегодня помогает нам, «чтобы было хорошо».
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера