Олег ей нравился. Нравился исключительно на физическом уровне. Он действительно был очень и очень привлекательным мужчиной, и так смотрел, что замирало сердце. Соня давно привыкла к восхищенным взглядам, но большинство из тех, с кем она общалась, прекрасно знали, кто стоит за ней, и попросту боялись лишний раз продемонстрировать свой интерес.
Предыдущая глава 👇
Ее последним любовником был Павел Чигвинцев, понятия не имевший о Лисовском. А Соня истосковалась по флирту, игре глазами, остроумным шуткам на грани приличия и мимолетным страстным романам, которыми развлекалась в дни молодости, пока Федор по кирпичику выстраивал свой бизнес и не появлялся у нее месяцами. Самое смешное, что он никогда и не требовал верности! Единственным условием было лишь одно: распутство Сони не должно отражаться на их детях, и она свято соблюдала правило никогда не приводить своих мужчин в дом.
Соня отлично видела, кем Олег является и чего ждет от женщин. Чигвинцева она пристроила и обеспечила ему карьеру, а Полтавцев с ней только время потеряет, но какое ей, в сущности, дело? Тем более, что в памяти начали всплывать обрывки давних разговоров. Кажется, Юля упоминала о на редкость противном родственнике Макса — жадном, недалеком и подловатом кузене… Если это Олег, тем хуже для него.
Соня просто возьмет свое, почувствует себя не куклой в руках изощренного экспериментатора, а обычной женщиной, которую отчаянно желают и которая заслуживает любви. Потом она, словно нагулявшаяся кошка, вернется к хозяину, и эти воспоминания еще долго будут согревать ее и литься бальзамом на раны, которые Лисовский продолжит наносить ей раз за разом, потому что по-другому он не умеет, а она не мыслит своей жизни без этой муки с ним. Ведь он — ее боль и радость. Полтавцев же останется сном, одной из грез ее призрачной жизни.
… — Где ты витаешь?
Соня очнулась от дум и улыбнулась Олегу.
Они ужинали в уютном ресторанчике, где она была лишь однажды, а он, новичок в городе, и вовсе ни разу.
— Прости, я вся на нервах. Скоро выставка. Нам все-таки пришлось организовать ее у меня в галерее, и я волнуюсь из-за кое-каких технических проблем…
— Выставка… — Полтавцев нежно поглаживал ее тонкую изящную руку, между делом ощупывая надетые на запястье браслеты и оценивая их возможную стоимость. — А мне можно будет прийти? По знакомству пропустят?
Выставка эта ему вообще до лампочки, но нужно окучивать Соню. Он видел в ее глазах неприкрытый интерес и радовался, что не нужно изображать страстную влюбленность — она и без этого готова лечь с ним в постель. Однако, как всякая женщина, внимания все же хочет.
Что греха таить, Олег и сам получал искреннее удовольствие от общения с Шубиной. Красавица, море обаяния — если получится построить с ней долговременные отношения, то он будет только счастлив. А может, и жениться на ней удастся! Кстати, что там у нее с матримониальным статусом? По кольцам на руках непонятно.
— Ты мало говоришь о себе, Софья. — сказал он после очередной порции комплиментов.
— А что ты хочешь узнать?
Боже, какая у нее улыбка… А глаза! Решительно, Полтавцев, ты сорвал джекпот!
— Больше всего меня интересует, — Олег старался, чтобы его голос звучал проникновенно, — не окажусь ли я отвергнутым поклонником, потому что дома ждет муж…
— Мужа нет, — ответила Соня. — Об этом можешь не волноваться.
— А о чем мне волноваться нужно?
— О том, что играет волшебная музыка, а я сто лет не танцевала…
— Намек понял!
Танцевали они в тот вечер много, и у него была возможность исследовать все изгибы изящного тела Сони и ощутить вкус ее поцелуев. А когда уже в такси он попытался назначить дату новой встречи, она спросила:
— Ты уже устал от меня?
Он еще не знал, что пропадет. И когда она вошла в его гостиничный номер и без всяких манерных ужимок позволила снять с себя все лишнее, тоже не понимал этого… А потом случилось какое-то безумие, и для него все решилось: эта женщина, только эта, и другой ему не надо…
***
— Я звонила Соне. Она заверила, что чувствует себя хорошо, — сообщила Майя, встретившись с Максимом за поздним завтраком.
Она в это утро заспалась и не слышала, как он по обычаю поднялся ни свет ни заря и ушел в кабинет. Зато они снова провели ночь в одной постели, а это означало очередную маленькую победу.
— Я рад, — отозвался Дорн. — Но прошу, не донимай Соню. Она не любит, когда окружающие слишком много внимания уделяют ее самочувствию.
— Она сознание потеряла! Вполне естественно, что нас это тревожит.
— И тем не менее! Не задавай ей лишних вопросов. Она очень хорошо к тебе относится, но темы здоровья поднимает только с самыми близкими людьми.
— Ты же в курсе, — возразила Майя.
— Потому что мы с ней одной крови, — усмехнулся Дорн.
Майя вытаращила глаза, и он пояснил:
— Однажды Соне понадобилось переливание. А моя кровь подходит всем, у кого положительный резус.
“Вот, значит, как! Тесный кружок, теснее не придумать”, — подумала Майя, а вслух сказала:
— Хорошо, когда группа крови распространенная. Вике повезло меньше…
— Да, ты говорила, у нее какая-то редкая.
— Четвертая отрицательная. Представь, она могла умереть из-за этого…
Максим поднял брови и переспросил:
— Четвертая отрицательная?
— Именно, а что?
— Ну… — он пожал плечами, — не такая уж и редкая, выходит. Я знаю минимум двоих людей с такой же. Забавно.
Забавно… Тут Майя вспомнила об их разговоре с Соней и рекомендации зайти в таинственную галерею.
— Максим, Соня рассказала мне, что в доме есть некая любопытная галерея.
— О! — Дорн рассмеялся. — Это настоящая летопись браков моих предков! Там вывешены женские портреты.
— Женские?
— Я говорил тебе, что в роду у нас одни мальчики? Все женщины в семье появлялись только со стороны. И вот в этой галерее собраны их портреты. Правда, есть один нюанс, особая традиция Дорнов… Надеюсь, тебя это не шокирует…
— И когда ты устроишь мне экскурсию?
— Не я, золотце мое, увы.
— Опять уедешь? Максим, не ты ли говорил, что не обязан бывать в офисе и счастлив жить здесь в уединении?
Он нежно провел рукой по ее щеке.
— Так было раньше, но все меняется. Из затворника я превратился в полного жизни попрыгунчика — и все благодаря тебе, моя любовь!
Майя надула губки.
— Что-то меня смущает перспектива быть женой “попрыгунчика”…
— Не тревожься, это никак не затронет мою супружескую верность.
Она чуть не подавилась кусочком камамбера, который откопала среди других сыров, лежащих тут же на тарелке и покрытых жутковатыми голубыми крапинками. И зачем люди извращаются и специально дают им заплесневеть до такой степени? От этого вкус только хуже…
— Прости, дорогой, а что, существует вероятность твоей измены мне?
Максим изобразил демоническую усмешку, глядя исподлобья. Майя не узнавала его сегодня — дурачится, хохмит… Решительно, визит Лисовского словно расколол сковывающую дом корочку льда, и атмосфера стремительно становилась все более приятной. Интересно, а как здесь было при ней?
Показалась Варвара.
— Вот! — Максим поднял вверх указательный палец, потом нацелил его на старуху. — Она тебе и покажет галерею.
Он встал, подошел к грымзе, взял ее за руку и состроил умоляющую гримасу.
— Варварушка, будь добра, покажи Майе Аркадьевне нашу галерею и расскажи о ней все самое интересное.
Майя с интересом наблюдала за тем, как старая ведьма, не ожидавшая ни такого обращения, ни тем более хватания за руки, сначала отпрянула, а потом сложила тонкие губы в куриную попку и процедила:
— Как скажете, Максим Евгеньевич. А можно без этого вот?
Она попыталась отнять у Дорна руку, но он вцепился в нее и отпускал.
— Я убежден, Варвара, что твое сердце однажды растает, и вы с Майей Аркадьевной станете лучшими подругами!
Максим произнес это с таким пафосом, что Майя не выдержала и прыснула. В ту же секунду старуха метнула в нее испепеляющий взгляд, и девушка поняла: своим маленьким представлением муж не только не снизил напряжение между ней и экономкой, но и усугубил ситуацию, и теперь Варвара видит в новой хозяйке смертельного врага.
“Ну и пусть! — беспечно подумала она. — Ведьма мне ничего не сделает! А вот я однажды…” От построения планов ее отвлек каркающий голос:
— Майя Аркадьевна изволит осмотреть галерею прямо сейчас?
Почему бы и нет? Изволим!
***
Войдя в квартиру, Софья наткнулась на сидящую на пуфике Лидию.
— Ты что тут сидишь, Лидушка? — удивилась она, приглаживая перед зеркалом взлохмаченные кудри.
В машине Олег долго не выпускал ее из объятий, и волосы, с таким трудом уложенные в узел, вновь торчали в разные стороны.
Лидия многозначительно повела бровями и скосила глаза в сторону гостиной. Соня обмерла: Федор никогда не являлся по утрам. Он приходил уже под вечер, отдохнуть от трудов праведных и, бывало, оставался на ночь. Если примчался так рано, значит, что-то случилось…
Опустив голову, она вошла в комнату. Лисовский, развалясь в кресле, просматривал что-то в телефоне. Увидев Шубину, он хмыкнул.
— Опять? Давно ты ни с кем не шлялась. Зато я спокоен.
Она вопросительно наморщила лоб, а Федор легко вскочил на ноги, подошел к ней мягкой пружинящей походкой, неожиданной для его большой мощной фигуры, и быстрым движением притянул к себе за талию.
— Раз гуляешь по любовникам, значит, в хорошей форме! А?
— Не жалуюсь, — отозвалась Софья, понимая, что отрицать свои похождения не имеет смысла.
Вообще, ей на редкость повезло. Она даже удивлялась, почему собственник и тиран Лисовский так спокойно смотрит на ее интрижки, но спрашивать не решалась. Она слишком хорошо представляла себе, какие демоны таятся в душе Федора — так пусть это остается его личным делом.
Лисовский не отпускал Софью, внимательно изучая пристальным взглядом, потом спросил:
— А что за обморок был на днях в доме у Дорна?
— Просто устала.
— Не ври. Я звонил Глебову — ты пропустила переливание.
— Скоро выставка, я забегалась…
— Ты хочешь сдохнуть в своей галерее? Еще раз повторится такое — запру в клинике на месяц. С капельницами, пункциями и прочими радостями. Услышала меня?
Свободной рукой он взял ее за волосы и чуть потянул вниз. Софья послушно запрокинула голову и закрыла глаза, подставляя Федору губы для поцелуя. Он, как всегда, был очень болезненным. Лисовский не целовал, и впивался в нее. Когда-то он этим не ограничивался и сжимал Соню так сильно, что кости трещали и на теле проступали пятна гематом. Собственно, благодаря этой его привычке ей и поставили диагноз, ухватив болезнь до того, как процесс стал необратимым. Теперь Федор максимально придерживал коней, берег ее, но близость с ним все равно оставалась тяжким испытанием.
— Я услышала, Федя, — ответила она, когда он наконец дал ей вздохнуть.
— Вот и умница. Что за тип? Приличный?
Соня пожала плечами.
— Это все равно ненадолго.
— Будь осторожна.
— Я помню правила, Федя.
— Не о правилах речь, дурочка…
Он вдруг ласково поцеловал ее в лоб, чего раньше никогда не делал, и пошел к двери, где Лидия уже изготовилась проводить гостя. Соня, изрядно удивленная, окликнула его:
— Ты зачем приходил-то?
Федор остановился, покачался с пятки на носок и пожал плечами.
— Да так. Доброго утра пожелать. На тебя посмотреть.
И ушел, оставив женщин недоуменно переглядываться.
Он и сам не знал, зачем приехал. Наверное, все-таки немного испугался, когда Макс рассказал ему, как Соня потеряла сознание. Захотел убедиться, что она в порядке, и это не рецидив. При всей своей тяге к авантюрам и готовности к неожиданным переменам Федор Лисовский предпочитал держать людей под контролем. А тех, кого считал своей собственностью, готов был и вовсе на цепь посадить, лишь бы с ними не случилось ничего им не предвиденного. Софью он присвоил себе давно и привык к ней настолько, что уже не представлял жизни без нее. Но даже доктор Глебов не мог сказать, сколько у них времени, а потому… Потому Лисовский и позволял ей любые шалости, оплачивал суету с галереей, закрывал глаза на мимолетные любовные связи.
Он не хотел, чтобы в свой последний день Соня жалела хоть об одной упущенной возможности.
***
— И сколько здесь поколений? — спросила Майя, потому что количество портретов на стенах небольшой комнаты было довольно приличным. Если исходить из расчета “каждому Дорну по женщине”, то на несколько столетий хватит. Наряды некоторых дам напоминали бальные наряды красавиц екатерининских времен: возможно, именно тогда Дорны и появились в России. Однако Варвара опровергла ее догадки.
— Первые изображения относятся всего лишь к началу девятнадцатого века, просто у большинства представителей семьи было по нескольку жен. В былые времена о Дорнах говорили так: “Их женщины изумительно хороши, вот только живут недолго”. Почти все они умерли довольно молодыми.
Майя переводила взгляд с одной фотографии на другую, с портрета на портрет — и впрямь красавицы. Эпоха за эпохой, двадцатые, сороковые, шестидесятые… Вот блондинка с глубокими темными глазами… Кажется, так Максим описывал свою бабку Людмилу.
— А где же Илона? — Майя повернулась к Варваре. — Я не вижу здесь портрета матери Максима.
— Значит, он не сказал вам, что это за галерея?
— Упомянул о каком-то нюансе, некой традиции…
Старуха поджала губы и сказала:
— Дело в том, что это, своего рода, мавзолей. Сюда помещают портреты только уже умерших женщин.
Майя ощутила, как по коже побежали мурашки. Ничего себе, обычай! Стало неуютно, будто она посреди склепа, а из гробов тянут руки мертвецы…
Варвара молча ждала, пока девушка ходила вдоль стен, разглядывая лица и читая подписи.
— А дочерей у Дорнов действительно никогда не рождалось?
Варвара пожала плечами.
— Мне известно только об одной девочке в семье — дочери деда Максима Евгеньевича от его второй жены Анастасии.
Варвара указала на фотографию миловидной женщины с вьющимися темно-русыми волосами и ясными зелеными глазами удивительно чистого оттенка. Анастасия Дорн. Та самая Настя, принесенная в жертву за роман ее отца с супругой Георгия Дорна. Рядом висел еще один портрет. С него смотрела другая женщина, не менее красивая, но совершенно не похожая на Анастасию — бледная брюнетка с пронзительными черными глазами.
— А это кто? — указала на нее Майя.
— Вероника, первая супруга отца Максима Евгеньевича, — ответила Варвара. — Я мало что знаю о ней. Она умерла очень давно. Говорят, любовь у них с мужем была невероятная.
Значит, вот она какая, женщина, из-за которой Евгений не женился на Илоне сразу, и Максим полжизни провел в интернате… Майя рассматривала Веронику, вновь и вновь возвращаясь к ее глазам.
— Какой необыкновенный взгляд, будто магнитом притягивает…
— Она тоже из Лисовских, — с какой-то особой интонацией произнесла Варвара. — Их порода!
“Из Лисовских, тоже из…” Как и Юлия. Майя завертела головой, а потом повернулась к Варваре.
— А где же портрет Юлии?
Майе до ужаса хотелось взглянуть на свою предшественницу, и она решила, что Варвара сейчас торжественно поднимет какой-нибудь незаметный занавес и явит миру сияющий лик солнцеподобной Юлии Дорн, но в ответ услышала:
— Его здесь нет.
Майя недоверчиво подняла брови.
— Вы же сказали, что в галерее собраны все...
— Верно, — склонила голову Варвара и, нехорошо улыбнувшись, закончила ее фразу: — Все умершие жены Дорнов.
— Так Юлия ведь умерла…
Варвара все с той же усмешкой посмотрела на девушку и медленно проговорила:
— Возможно, Максим Евгеньевич не хочет с этим смириться.
И бесшумно вышла, оставив Майю одну в окружении десятков покойниц, безразлично взирающих на нее со стен.
***
Максим задумчиво глядел в потолок, поворачиваясь из стороны в сторону в слегка поскрипывающем офисном кресле. Он сидел в пустом кабинете на пятнадцатом этаже башни, в которой располагалось их с Лисовским совместное детище. За его спиной расстилался город, но Дорна этот вид не интересовал. Вернее, он его интересовал даже слишком — притягивал, завораживал… манил сделать шаг в пустоту.
Максим хорошо помнил первые дни после похорон Юли. Варвара ходила за ним тенью, потому что так велела ей Соня. Они действительно боялись, что он это сделает — шагнет с обрыва за домом, вскроет себе вены или нажрется таблеток, запив их алкоголем. Он знал, что любая из этих затей — полнейшая чушь. В лучшем случае умирать он будет долго и мучительно, а в худшем останется инвалидом и будет доживать свой век овощем. Нет, тогда Максим не собирался ничего с собой делать, и все же… Все же его неудержимо влекло к любой пропасти. Теперь высота была не физическим параметром, а мерилом бездны, из которой тянулась к нему Юля. И чем глубже, тем яснее слышался ее голос.
Всю неделю он ездил в офис, лишь бы не оставаться в тишине дома, рядом со страдальчески дышащим морем, со скалами, где столько удобных ям и расселин, с этими ее треклятыми кустами, которые давно пора выкорчевать, но он не может — рука не поднимается. Она их сажала. Исколола себе тогда все пальцы до крови, и он в шутку схватил ее за руку и слизнул выступившую на подушечке темно-красную каплю. Думал напугать, а Юля мрачно поглядела и спросила:
— И как? Сладко?
А сладко действительно было. Потом он с гордостью говорил, что научился отличать ее группу крови на вкус — редкую, с отрицательным резусом. Она смеялась… Какую бы чушь он ни плел, она всегда смеялась с ним, а не над ним, и он был ей благодарен, хотя и не понимал, как такая умная и независимая женщина добровольно согласилась держаться на полшага позади. Любовь? Она никогда не говорила, что любит его. Ни-ког-да… Поэтому он так отчаянно икал их — ее дневники. Надеялся, что, может, хоть там она написала то, чего не сказала ему при жизни.
Дома он все перерыл — по нулям. Перевернул вверх дном городскую квартиру, перетряс даже ее машину — тщетно. И вот уже неделю простукивает полы и стены здесь, в башне, но и этот вариант, похоже, пустышка. Где еще она могла хранить записи? Где, черт возьми?
А дневники существуют: Максим своими глазами не раз видел на столе стопку тетрадей, когда входил без стука и заставал Юлю что-то пишущей в одной из них. Подсмотреть не пытался — слишком уважал ее и себя, — но после, вернувшись с кладбища и просидев до ночи за бутылкой водки, которая его так и не взяла, он приказал Варваре отыскать эти тетради. И вот, прошло уже больше года, а их так и не нашли…
Из коридора донеслись шаги. Лисовский — его слоновья поступь. Дверь распахнулась, и на пороге возник он сам.
— А я не поверил, когда мне сказали, что ты здесь, — насмешливо сказал Федор. — Зачастил в офис, зятек. Молодая жена дома не держит? С Юлькой ты только рад был запереться.
Максим недобро зыркнул на него из-под насупленных бровей.
— Если ты думаешь, что я забыл, как прекрасна была твоя сестра и как я ее любил, то спешу обрадовать — не забыл. Но прошу тебя, не оскорбляй Майю.
Федор вошел и уселся прямо на большой стол. Сейчас здесь не было ни компьютера, ни документов, но кое-какие предметы еще напоминали о том, что когда-то этот кабинет был занят, а на столе стояли две фотографии в простых деревянных рамках. Максим нашел их позавчера, перебирая вещи Юли, к которым все это время не мог заставить себя прикоснуться.
Первая запечатлела красивую молодую женщину с копной роскошных темно-каштановых кудрей. Дорн никогда не видел ее живой — это была мать Федора и Юли, умершая, когда детям исполнилось по двенадцать лет. Вторая фотография сразу вызвала у него вопросы. Мутная, будто снятая в сумерках на самый дешевый фотоаппарат, каких немало было в девяностые. На фоне какого-то парка женщина и совсем юная девушка. Обе белокожие, черноглазые, будто мать и дочь. В девочке Максим уверенно узнал саму Юлю — ей здесь лет четырнадцать, может, пятнадцать. Женщину же с красивым породистым лицом и собранными в узел черными волосами он припомнить никак не мог. Но не это цепляло его больше всего, а то, какой была Юля на фото. Такого открытого выражения лица и такой искренней счастливой улыбки он у нее ни разу не видел. И дело было не в том, что познакомились они, когда Юле исполнилось тридцать. Максиму приходилось натыкаться на ранние фото жены, но и в восемнадцать, и в семнадцать и даже в шестнадцать лет этого чистого и невинного выражения в ее глазах уже не было. Иногда он думал, что ему кажется. А иногда… Иногда приходила на ум мысль: не случилось ли чего в ее шестнадцать такого, после чего Юля больше не могла улыбаться и дышать полной грудью? И не это ли “что-то” спустя много лет, измучив, свело ее в могилу?
— О чем задумался? — услышал Максим голос Лисовского.
Он словно пробудился от дум и указал на фото.
— Нашел у Юли в столе… Кто эта женщина?
Федор пригляделся, почесал лоб и ответил:
— Дак Варвара вроде! Не признал, что ли?
Дорн выкатил глаза и снова принялся изучать изображение. Вот эта мадам с аристократическим лицом — его злобная экономка?! Федор взял у него рамку и долго на нее смотрел. Потом перевернул и пожал плечами.
— Даты нет, но примерно девяносто третий или четвертый… Нам лет по четырнадцать было.
Снова уставился на фото, провел рукой по Юлиному лицу и чуть слышно вздохнул.
— Вот как она так, а? — спросил Лисовский, ни к кому, в сущности, не обращаясь.
И тут же, метнув в Максима горящий злобой взгляд, соскочил со столешницы и стремительно вышел из кабинета.
Дорн остался сидеть с кислым видом. Потом он подмигнул девочке на фотографии и сказал:
— Ну хоть бы знак подала, душа моя… Куда ты их дела?
***
Звонку из женской консультации Майя была рада несказанно. Приятный голос администратора сообщил ей, что доктор, к которому она и так с трудом записалась только на послезавтра, сможет принять ее вот уже сегодня, если она успеет приехать через час. Разумеется, Майя успела.
Приятный мужчина в возрасте слегка за сорок моментально развеял все ее страхи и неуверенность и расположил к себе.
— Вы простите, что вас так выдернули, — извинялся он, — но пациентка отменила визит, а я вспомнил, как вы настаивали на срочном приеме… Тем более, по рекомендации Сонечки — ее подругам я всегда рад помочь!
Еще несколько дней назад Майя снова решила бы, что удивительный дар Шубиной располагать к себе людей сработал и на докторе Травникове, однако теперь улыбка, с которой врач упомянул Софью, показалась ей уж слишком теплой. Врачебная этика? Да кто бы о ней вспомнил с Соней…
Осмотром Травников остался доволен и, заполняя протокол, поинтересовался у Майи, что, собственно, ее беспокоит.
— Видите ли, — все еще немного смущаясь, объяснила она, — мы с мужем уже месяцев пять пытаемся зачать ребенка, но ничего не выходит. А до этого я много лет принимала оральные контрацептивы и теперь боюсь, что это как-то повлияло…
— Наименование препарата помните? — деловито осведомился Травников.
Майя назвала, и врач внес данные в компьютер.
— Волноваться раньше времени не следует, — спокойно сказал гинеколог. — Я укажу в протоколе все обследования и анализы, которые понадобятся. Проверим вас по всем параметрам, так сказать. Если на фоне общего здоровья беременность не наступает, это не всегда означает, что проблема в вас. Муж проверялся?
— Да, у него все в порядке. Его первая жена была бесплодна, и он мечтает о наследнике…
Зачем она это ляпнула?
— Дорн Майя Аркадьевна… Редкая в наших краях фамилия, — заметил Травников.
— Мой муж — Максим Дорн, — зачем-то пояснила Майя, напрягшись.
Ох, наверняка Юлия тоже наблюдалась здесь, а может быть, и Максим приходил с ней!
— Понятно, — сказал доктор.
Распечатав протокол и назначения, он вручил их Майе со словами:
— Жду с результатами. Когда все сделаете, позвоните так же лично мне, и я запишу вас на прием.
Зажав в руках ворох бумажек, девушка отправилась на ресепшн, где производили запись на медицинские обследования.
Травников проводил ее долгим взглядом и нахмурился. Максим Дорн, вторая жена… Значит, те самые. Ну да, поэтому и рекомендация от Сони Шубиной. Конечно, он знал Юлию, слышал о ее смерти, да и повторному браку вдовца с молоденькой девушкой не слишком удивился. Странным было другое... Может, он что-то перепутал? Курсор мышки забегал по монитору, прокладывая путь к архиву. Вот и нужная карта. Взгляд Травникова заскользил по страницам протоколов…
Он откинулся в кресле и взъерошил волосы у себя на затылке. Что за ерунду говорит Майя Дорн? У Юлии не было никакого бесплодия, наоборот — многие из его пациенток все отдали бы за такую фертильность…
Продолжение 👇
Все главы здесь 👇