Он носил в кармане ее последний подарок – крошечный резной кораблик. И пока он был с ним, он был верен ей. Он был верен ей так отчаянно, что готов был похоронить заживо себя, свой род и все свое будущее. И ни одна живая женщина не могла с этим смириться.
Ветер с моря пах солеными брызгами, водорослями и свежеструганой лиственницей. Для Леонида Игнатьева это был запах жизни, запах дела, которому служили все мужчины в их роду. Он стоял на краю стапеля, где подпираемый крепями рождался новый барк «Олег», и сжимал набрякшие от смолы и лет руки в кулаки. Гнев в нем закипал медленный, тягучий, как сосновая смола, и такой же едкий.
Его взгляд, острый, как у морской чайки, был прикован к сыну.
Антон, отойдя от чертежей, устроился на груде канатов. В его длинных, тонких пальцах, удивительно изящных для корабельного мастера, оживал обломок мореного дуба. Скорбный, сосредоточенный взгляд, легкий взмах резца – и по дереву расползался затейливый узор, рождался лепесток или крыло диковинной птицы. Он резал шкатулку. Неслыханное дело – потомственный корабел, чьи предки клали кили боевым ладьям, занимается такой безделицей.
Но не это заставляло сердце Леонида сжиматься от боли и досады. Не шкатулка. Рядом с Антоном, на замшевой тряпице, лежал тот самый кораблик.
Резной, ладный, с крошечными парусами из парусины, он был вырезан с такой любовью и тщательностью, что, казалось, вот-вот сорвется с места и умчится в бурное море. Талисман. Проклятый талисман.
Весь Острогорск знал его историю. Леониду казалось, что даже чайки над портом кричат о нем. Лика. Рыбакова Лика. Девочка с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, как море в штиль. Они с Антоном росли неразлучными, будто две половинки одной раковины. Бегали вместе по тем же самым стапелям, где теперь стоял Леонид, делили одну булку хлеба, мечтали. Их будущее было предрешено, как смена приливов и отливов. Свадьбу назначили на Петров день.
А за неделю… Леонид с силой провел рукой по лицу, словно стирая набежавшее воспоминание. Тиф. Скоропостижно, как летний шторм. Одна неделя – и от их света, от их счастья не осталось ничего, кроме молчаливого, севшего в глухую оборону сына и этого дурацкого кораблика.
Подарок. Последний подарок.
С тех пор прошло пять лет. Пять долгих лет. Антону – двадцать семь. Возраст, в котором Леонид уже вовсю рубил свои первые корабли и нянчил первенца. А его сын… его талантливый, золотые руки сын, жил как в скорлупе. Он работал – да, чертил безупречно, его расчеты были точны, а глаза видели изъян в конструкции еще до того, как он проявлялся. Но души в работе не было. Вся его душа, вся любовь, вся жизнь ушли в ту шкатулку, в те безделушки и в этот вечный, затертый до блеска кораблик, который он не выпускал из рук.
«Взрослый мужик, а с игрушкой не расстается, словно дитя малое», – прошипел про себя Леонид.
Терпение его было на исходе. Он перепробовал все – и уговоры, и крик, и молчаливое осуждение. Сводил сына с дочерьми уважаемых горожан – купцов, чиновников, соседних корабелов. Антон был учтив, холоден и абсолютно непроницаем. Он отвергал всех, словно закованный в ледяную броню рыцарь, охраняющий могилу своей дамы сердца.
И вот вчера… Вчера случилось то, что заставило кровь ударить в виски у самого Леонида. Антон чуть не вышвырнул из дома Авдотью, дочь богатого лесоторговца Савельева. Брак с ней сулил выгодные поставки леса на верфь на годы вперед. Девица, осмелев от родительского благословения и собственного высокомерия, попыталась взять кораблик в руки, чтобы «рассмотреть поближе эту милую безделушку». Антон отреагировал с быстротой дикого зверя. Он не ударил ее, нет. Но его хватка, вцепившаяся в ее запястье, был взгляд, полный такой первобытной ярости и боли, что Авдотья с визгом вырвалась и убежала, рыдая.
Леонид извинялся перед Савельевым целый час. Сделка висела на волоске. А главное – висела на волоске надежда. Надежда на внуков. На продолжение рода. На то, что жизнь пойдет дальше.
Он не выдержал и шагнул к сыну. Канаты пружинили под его тяжелыми сапогами.
– Опять за своим? – голос Леонида прозвучал хрипло, как скрип несмазанных блоков. – Город смеется, Антон. Над тобой. Надо мной. Над всем нашим родом.
Антон даже не вздрогнул. Он лишь медленно поднял глаза. Глубины его серых глаз, всегда такие живые и ясные, теперь были похожи на затянутое ледяной рябью море.
– Пусть смеются, батя, – тихо, но отчетливо произнес он. – Мне их смех, как чаек крик.
– Чаек крик предвещает бурю! – вспылил Леонид. – Савельев может в два счета перекрыть нам лучший лес! Из-за чего? Из-за этой… этой щепки!
Он резким движением ткнул пальцем в кораблик.
Антон впервые за весь разговор по-настоящему встрепенулся. Он не схватил кораблик, нет. Он просто прикрыл его ладонью, как птица прикрывает птенца. Жест был до боли защитный.
– Это не щепка, – сказал он, и в его тихом голосе зазвучала сталь. – И не трогай его.
Леонид почувствовал, как его собственная ярость, копившаяся годами, наконец перехлестнула через край.
– Да когда же ты очнешься?! – крикнул он, и несколько рабочих у дальнего борта барка обернулись. – Ее нет, Антон! Лики нет! Пять лет как нет! Она в земле, а ты живешь! Или уже нет? Может, и тебя в гроб давно пора?!
Он жаждал ответной ярости. Жаждал ссоры, битья посуды, чего угодно, лишь бы сломать этот ледяной панцирь. Но Антон лишь посмотрел на него с бесконечной, всепонимающей печалью, от которой у Леонида сжалось горло.
– Я жив, батя, – произнес он почти шепотом. – Просто… не здесь.
Он аккуратно завернул кораблик в тряпицу, встал и, не глядя на отца, пошел прочь от стапелей, в сторону пустынного берега, где на валунах сидели чайки и смотрели на волны.
А Леонид остался стоять один, под свист ветра в такелаже и мерный стук молотков. Он смотрел на уходящую спину сына и впервые с ужасом подумал, что, возможно, кричал не в пустоту. Возможно, его сын и правда был не здесь. Он был там, в прошлом, замурованный в своей памяти вместе с призраком первой любви. И Леонид отчаянно, до боли в сердце, не знал, как до него докричаться.
***
Тишина в доме Игнатьевых после того вечера стала густой и тягучей, как кисель. Леонид и Антон избегали разговоров, общаясь лишь по неотложным рабочим нуждам, и даже тогда слова были сухими и краткими, как корабельные сметы. Отчаяние Леонида достигло своей нижней точки. Он видел, как годы бегут, как его верфь, дело всей его жизни, останется без настоящего наследника – не просто умелых рук, но и горячего сердца. Он начал подумывать, не свести ли сына с какой-нибудь вдовой из соседнего города, женщиной без иллюзий, которая согласится на брак без любви, лишь бы получить надежный кров и имя.
Именно в это утро, когда Леонид в одиночестве пил чай в просторной, но унылой горнице, дверь скрипнула. Вошла Марина.
Она была тихой, как тень. Дочь одного из его старых плотников, оставшаяся сиротой, она уже несколько лет помогала по хозяйству в доме Игнатьевых. Скромная, всегда аккуратно одетая в темное платье, без лишних слов поддерживающая чистоту и уют. Леонид даже не сразу вспомнил, когда в последний раз слышал ее голос. Она просто была частью дома, как старый, надежный буфет или часовой механизм на стене.
– Леонид Игнатьевич, – тихо сказала она, не поднимая глаз. – Можно слово?
– Говори, Маринушка, – вздохнул Леонид, отставляя кружку. – Опять за провизией? Бери из казны, знаешь сама.
– Не за провизией.
Она подошла к столу и остановилась, сжимая свои рабочие, покрасневшие руки. Видно было, что она собирается с духом.
– Я знаю, что случилось с Авдотьей Савельевой, – выдохнула она. – И я знаю, отчего страдает Антон Владимирович.
Леонид нахмурился. Ему не нравилось, что прислуга судачит о семейных делах.
– Не твое это дело, девка. Нечего чужие раны ковырять.
– Это моя рана, Леонид Игнатьевич, – она подняла на него глаза, и он отшатнулся от их выражения. Они были полны такой тихой, бездонной преданности и боли, что стало не по себе. – Я… я люблю его. С тех пор, как мне было шестнадцать. Я знаю, что я не ровня. Знаю, что он никогда не посмотрит на такую, как я. Знаю, что в его сердце живет Лика.
Леонид онемел. Он никогда не обращал на Марину внимания, а она все эти годы таила в себе такую бурю?
– Что ж… – пробормотал он, смущенно. – Знать-то знаешь, а толку? Он и на купеческих дочках жениться не хочет.
– Именно поэтому, – Марина сделала глубокий вдох, словно готовясь прыгнуть в ледяную воду. – Я предлагаю вам… брак. По расчету. Для вас. И для него.
Леонид уставился на нее, не веря своим ушам.
– Ты с ума сошла? Какой брак? Он же тебя…
– Он меня не любит, – закончила она за него, и голос ее не дрогнул. – Я это прекрасно понимаю. Но я готова. Готова жить рядом с его тенью. Готова не требовать от него ничего. Ни ласки, ни любви. Только чтобы он был дома. Чтобы у него был горячий ужин и чистая рубаха. Чтобы вы, Леонид Игнатьевич, перестали терзаться и увидели, наконец, продолжение вашего рода.
Она говорила все это тихо, но с невероятной, стальной убежденностью.
– Я не буду трогать его кораблик. Не буду ревновать к памяти. Я буду просто… там. Рядом. Может быть, со временем… – она чуть помедлила, – …ему станет со мной спокойно. А спокойствие, оно лечит иногда лучше всяких снадобий.
Леонид молчал, ошеломленный. Предложение было безумным. Циничным. Отчаянным. Но чем дольше он смотрел на эту хрупкую, но несгибаемую изнутри девушку, тем больше он видел в ее плане странный, извращенный смысл. Она не претендовала на место Лики. Она предлагала себя как тихую гавань, где его корабль-сын, потерявший паруса, мог бы просто стоять на якоре и потихоньку зализывать раны.
– Он никогда не согласится, – наконец выдохнул Леонид. – Ты же знаешь его.
– Скажите ему, что это ваша воля, – тихо, но настойчиво продолжила Марина. – Скажите, что иначе вы потеряете верфь из-за скандала с Савельевым. Скажите, что вам нужна женщина в доме, которую он не прогонит на второй день. Скажите, что это я сама предложила, и я все понимаю. Он человек долга. Для памяти Лики он строит свои стены, но и перед вами, перед родом, у него тоже есть долг. Рано или поздно одно перевесит другое.
Леонид встал и прошелся по горнице. Мысли путались. Это была авантюра. Но это был шанс. Единственный призрачный шанс вытащить сына из трясины прошлого. Он видел преданность в глазах Марины. Это была не страсть, не любовь-пламя, как у Антона к Лике. Это была любовь-скала, готовая веками принимать на себя удары волн, не требуя ничего взамен.
– Ты понимаешь, на что идешь? – остановился он перед ней. – Это будет жизнь в тени. Без любви. Без радости. Он может так и не принять тебя.
– Я знаю, – кивнула она. – Но тень – это уже хоть какая-то близость. А я готова ждать. Годы.
Леонид снова посмотрел на нее, и впервые за долгое время в его душе шевельнулась крошечная, робкая надежда. Может, она и права? Может, именно такая тихая, верная женщина, не требующая невозможного, и сможет растопить лед в сердце его сына? Не страстным порывом, а терпением, как вода точит камень.
– Хорошо, – хрипло сказал он. – Я поговорю с ним. Сегодня же.
Марина лишь кивнула, без улыбки, без слез. Развернулась и так же тихо, как тень, вышла из комнаты, оставив Леонида наедине с его тяжелыми мыслями и новым, опасным планом.
***
Воздух в кабинете был густым и спертым, будто в трюме зачехленного на зиму судна. Леонид стоял у притолоки, не решаясь начать. Антон сидел у стола, вращая в пальцах тот самый кораблик, его взгляд был отрешенным и пустым.
– Сын, – начал Леонид, с трудом подбирая слова. – Дело не только в Савельеве. Хотя и в нем тоже. Его угрозы – не пустой звук. Он может поднять цены так, что нам придется распускать артель.
Антон молчал.
– Но дело не только в лесе, – продолжил Леонид, тяжело опускаясь в кресло напротив. – Дело во мне. Я старею, Антон. Сердце пошаливает. Я смотрю на нашу верфь, на наш дом, и вижу, как все это медленно угасает. Без продолжения, без будущего. Род Игнатьевых может оборваться на тебе. И виной тому не ты, а я. Я не смог… я не знаю, как тебе помочь.
Он впервые за многие годы говорил с сыном не с позиции силы, а с позиции слабости. И это подействовало. Антон перестал вертеть кораблик и поднял на отца глаза. В них мелькнуло что-то, кроме привычной боли – недоумение, легкая тревога.
– Что ты предлагаешь, батя? – тихо спросил он.
– Есть… вариант, – Леонид почувствовал, как горло перехватывает. – Женитьба. Но не на какой-то капризной купеческой дочке, которая будет тыкать тебя в рану. А на человеке, который все понимает. И который согласен… на условия.
Антон медленно выпрямился во весь рост. Его лицо вытянулось.
– На каких условиях?
– На твоих, сын. Никаких требований. Никаких претензий на твое сердце. Просто… присутствие. Женщина в доме. Хозяйка. Ты будешь свободен. Она не станет трогать твоих вещей, твоей памяти. Это будет брак по имени. Ради спокойствия. Ради будущего верфи. Ради меня.
Антон смотрел на отца, будто видел его впервые. В его глазах боролись недоверие, гнев и странное, щемящее любопытство.
– И кто же эта… мученица? – в его голосе прозвучала горькая ирония.
– Марина.
Имя прозвучало в тишине кабинета, как удар колокола. Антон замер. Кажется, он даже забыл, как выглядит эта самая Марина. Тихая, молчаливая тень, мелькавшая в коридорах. Девушка без лица, без голоса.
– Марина? – переспросил он, не веря. – Наша… прислуга?
– Она не прислуга, она дочь моего старого товарища, мы приютили ее из милости, но она… – Леонид запнулся. – Она сама предложила это. Добровольно. Она знает о Лике. Знает о тебе все. И согласна.
Антон резко встал, отчего кресло с грохотом отъехало назад.
– Она сумасшедшая! – вырвалось у него. – Или расчетливая. Хочет заполучить имя, положение…
– Какое положение?! – вспылил Леонид. – Положение жены человека, который живет с призраком? Она предлагает тебе тишину и покой, Антон! То, чего тебе так не хватает! Она предлагает тебе свободу от моих упреков и от натиска невест! Она дает тебе возможность оставаться в твоей скорлупе, но при этом я буду спокоен, что род не прервется! Разве ты не понимаешь?
Последние слова Леонид выкрикнул, хватаясь за грудь. Приступ был наполовину наигранным, но сердце и вправду кололо. Антон увидел это, и его гнев схлынул, сменившись привычной, усталой апатией.
Он подошел к окну. За ним шумело море, того и гляди готовое обрушиться штормом на город. Его жизнь и так была одним сплошным штормом. А здесь ему предлагали тихую гавань. Безлюдную, холодную, но гавань. Где он сможет продолжать жить со своей болью, никого не обижая. Где отец оставит его в покое. Где не будет этих вечных смотрин с чужими, жалостливыми или любопытными глазами.
Мысль была чудовищной. Использовать другого человека, как щит от мира. Но разве он не использовал уже всю свою жизнь как щит от самого себя?
– Хорошо, – прошептал он, глядя в заоконную мглу. – Пусть будет по-твоему.
– Сын? – Леонид не поверил, что это было так просто.
– Я сказал, согласен, – Антон повернулся. Его лицо было каменной маской. – Но это будет только на бумаге. Никаких обязательств. И кораблик… его она не смеет трогать. Никогда. Это мое условие.
– Она и не будет, – поспешно сказал Леонид, чувствуя, как камень падает с его души, сменяясь новым, тяжелым грузом вины. – Она поклялась.
Свадьба была тихой и безрадостной. Обвенчались в маленькой, почти пустой церкви у самого берега. Марина в простом синем платье, без фаты, без цветов. Антон в своем лучшем, но все же рабочем сюртуке. Он не смотрел на нее, а она не поднимала на него глаз. Леонид, стоявший рядом свидетелем, чувствовал себя палачом.
Когда они вернулись домой, Антон, не сказав ни слова, прошел в свою мастерскую, бывшую когда-то его детской, и заперся там. Марина, сняв праздничное платье и снова облачившись в свою темную домашнюю юбку и кофту, принялась готовить ужин, как будто ничего не произошло.
Леонид сидел один в горнице, слушая, как с моря доносится вой ветра. Он получил то, чего хотел. Его сын был женат. Надежда на внуков, пусть и призрачная, теплилась. Но на душе было скверно и горько.
Антон в своей мастерской не зажег свет. Он сидел на полу, в темноте, прижимая к груди кораблик. Он продал свое имя, свою свободу, обменял их на спокойствие. Но почему же сейчас ему было так мерзко и пусто?
А в это время Марина, помешивая варево в котле, смотрела на отблески пламени в печи и тихо, про себя, улыбалась. Ее план сработал. Она заняла место в его доме. В его жизни. Теперь у нее были годы впереди. Годы, чтобы доказать ему, что живая тень лучше мертвого света. И первым шагом к этому был сверток, который она припрятала в своем сундуке. Старая, потрепанная книжка о корабельной резьбе, которую она много месяцев назад подобрала в порту. Она знала, что просто так подарить ее не может. Но она найдет способ. Она была терпелива. Как вода.
***
Их совместная жизнь, если это можно было так назвать, напоминала сложный, но точный механизм, где каждый винтик знал свое место и не смел выходить за положенные рамки. Антон проводил дни на верфи, а вечера — в запертой мастерской. Марина управлялась по хозяйству. Они встречались только за ужином, который проходил в гнетущем молчании, прерываемом лишь дежурными фразами о погоде или делах верфи.
Но тишина Марины была иной. Она не была пустой или обиженной. Она была внимательной. Антон начал это замечать. Он привык, что вещи в доме просто находятся на своих местах. Теперь же он стал замечать, что они лежат так, как ему удобно. Его любимая кружка с надтреснутым блюдцем всегда оказывалась вымытой и сухой на полке, а не в груде посуды. Чертежи, которые он в рассеянности разбрасывал по столу, к его возвращению были аккуратно подшиты в папки, но так, будто их и не трогали — ни единого замечания, ни вопросительного знака на полях.
Она не лезла в его мастерскую. Дверь оставалась запертой, и ключ по-прежнему хранился в его кармане. Но однажды, вернувшись домой под проливным дождем, он обнаружил, что от щели под дверью тянет едва уловимым ароматом свежего воска и ладана. Он распахнул дверь. В мастерской было чисто, но не выметено до стерильности. Паутина из углов исчезла, пыль с полок убрана, а на его верстаке, не сдвигая ни одного инструмента, кто-то аккуратно протер лаковую столешницу, вернув ей темный, благородный блеск. На полу у порога лежала тряпица, намоченная чем-то пахучим.
Он не сказал ей ни слова. Но в следующий раз, уходя, оставил на верстаке крошечную, испорченную резьбу — птичку, у которой не вышло крыло. Он вернулся — птичка исчезла. На ее месте лежал его любимый резец, который он давно искал и нигде не мог найти. Он был заточен до бритвенной остроты.
Это была не услужливость. Это было безмолвное понимание его мира. Она не пыталась его переделать, она просто существовала в его пространстве, делая его чуть более обжитым, чуть менее заброшенным.
Однажды вечером, когда за окном бушевала настоящая буря, он вышел из мастерской раньше обычного. Марина сидела в горнице у окна, при свете керосиновой лампы, и что-то шила. Он сел в свое кресло напротив. Молчание длилось минут десять.
«Спасибо, — вдруг сказал он, и собственный голос показался ему хриплым и непривычным. — За резец».
Марина не вздрогнула, лишь подняла на него глаза и кивнула.
«Он завалялся в кладовой, среди старых тряпок. Я просто наткнулась».
Он знал, что это ложь. Он перерыл всю кладовую. Но он промолчал, и в этой лжи было странное, бережное участие.
«Шторм крепчает, — после новой паузы заметил он, только чтобы разбавить тишину.**
— Кажется, «Олегу» не повезло с погодой для спуска».
«Его киль крепок, — так же тихо ответила Марина, не отрываясь от работы. — Он выдержит. Вы ведь закладывали его на совесть».
Эти простые слова почему-то отозвались в нем теплом. Она не говорила пустых утешений. Она констатировала факт, в который верила. В его работу.
В ту ночь, лежа в своей комнате на узкой походной кровати, которую он сам себе смастерил после свадьбы, Антон впервые за долгие годы думал не о Лике. Он думал о том, как свет лампы падал на склоненную голову Марины, выхватывая из темноты прядь ее каштановых волос и тонкие, уверенные пальцы. Он думал о том, что ее присутствие в доме перестало быть чем-то чужим. Оно стало… естественным. Как тихий гул ветра за стеной, к которому со временем просто привыкаешь и перестаешь замечать.
А на следующее утро, выходя из дома, он не сразу захлопнул за собой дверь мастерской. Он оставил ее приоткрытой. Всего на пару сантиметров. Недостаточно, чтобы войти, но достаточно, чтобы внутрь проник свет из коридора и запах свежеиспеченного хлеба.
Это была не капитуляция. Это был первый, едва заметный шаг навстречу. И Марина, проходя мимо, заметила эту щель. Она не заглянула внутрь. Она лишь улыбнулась про себя и пошла дальше, понимая — лед тронулся. Теперь главное — не спугнуть.
***
Щель в двери мастерской стала немым договором между ними. Антон больше не запирался на ключ. Он по-прежнему уходил в свой мир стружек и линий, но теперь этот мир был не изолированной крепостью, а, скорее, открытым портом, в который могла зайти лишь одна-единственная тихая лодка.
Однажды, возвращаясь с верфи, он застал Марину в горнице за необычным занятием. Она сидела, склонившись над старой, потрепанной книгой. Это была не кухонная книга, не молитвенник. Это был фолиант по корабельной резьбе. Тот самый, что она когда-то подобрала. Она так увлеклась, что не услышала его шагов. Он видел, как ее палец медленно водит по сложному узору – акантам, переплетающимся с якорями.
– Ты это… где нашла? – спросил он, и голос его прозвучал не как обвинение, а как искренний интерес.
Марина вздрогнула и прикрыла книгу, будто пойманная на чем-то запретном.
– В сундуке. Это… мое. Старая книга.
Антон подошел ближе. Он взял ее в руки, ощутил шершавость кожи переплета, пожелтевшие, ломкие страницы.
– «Узоры поморских мастеров», – прочитал он вслух титул. Редкое издание. – Ты понимаешь, что здесь изображено?
– Не совсем, – честно призналась она, опуская глаза. – Но мне нравится, как это выглядит. Как будто дерево оживает и рассказывает историю.
Он медленно перелистал несколько страниц, задерживаясь на сложных схемах.
– Вот этот орнамент… его вырезали на корме корветов. Считалось, что он успокаивает волны.
Он говорил не сводя глаз с книги, увлеченно, как когда-то в юности, объясняя что-то Лике. Но Лике не интересовались резьбой. Ей нравился конечный результат – красивая вещь. Процесс же ее мало занимал.
Марина слушала, не перебивая, и в ее глазах горел тот самый интерес, которого ему так не хватало. Не вежливый, а настоящий, голодный.
– А это что? – она осторожно тронула изображение диковинного существа – полусобаки-полурыбы.
– Это морской пес. По поверьям, он провожал души утонувших моряков в загробный мир. Его резали на носах кораблей, уходивших в дальние, опасные плавания.
Он говорил с ней о своем ремесле не как с женщиной, которую нужно развлекать, а как с учеником. И она впитывала каждое слово.
С этого дня между ними возникло новое, странное измерение. Они почти не говорили о личном, о чувствах. Их общение вращалось вокруг линий, пород дерева, инструментов. Иногда он, увлекшись, чертил для нее на клочке бумаги какой-нибудь элемент, объясняя его значение. Она хранила эти клочки, как святыни.
Как-то раз, разбирая старые залежи в углу мастерской, он наткнулся на почти готовую, но заброшенную шкатулку. Он начал ее еще до смерти Лики. Форма была безупречной, а вот крышка оставалась гладкой, без узора. Он никак не мог придумать, что на ней вырезать.
Теперь он взял ее в руки и понял. Он знал, какой узор будет здесь уместен. Не страстный и витиеватый, как для Лики, а спокойный, глубокий, с историей. Он начал резать. Морские псы, аканты, переплетенные с якорями – узор, говорящий о верности, надежде и долгом пути домой.
Работа продвигалась медленно, но с неизменным чувством внутреннего покоя. Как-то вечером, когда он сидел за верстаком, Марина, проходя мимо, остановилась в дверях.
– Можно? – тихо спросила она.
Он кивнул.
Она вошла и села на низкую табуретку в углу, подобравшись, чтобы не мешать. Она не говорила ни слова, просто смотрела, как его руки вдыхают жизнь в дерево. В мастерской стоял лишь стук молоточка и скрежет резца. Но эта тишина была наполненной, почти музыкальной.
Антон вдруг осознал, что ему не одиноко. Что присутствие другого человека здесь, в его святая святых, не раздражает, а, наоборот, согревает. Он украдкой взглянул на нее. Она сидела, подперев голову рукой, и на ее лице лежало выражение такого глубокого, безмятежного спокойствия, что ему на мгновение показалось, будто в комнате стало светлее.
Он снова опустил глаза на работу, и его пальцы сами нашли нужное движение. Он резал уже не просто узор. Он резал благодарность. За тишину, которая не давила, а лечила. За интерес, который был искренним. За то, что она просто была рядом, не требуя невозможного.
И впервые за многие годы в его душе, рядом с вечным, холодным памятником прошлому, стал прорастать маленький, но живой росток настоящего.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)