Помню, как мы с отцом впервые вошли в избу. Сруб был свежий, пах смолой и сырой лиственницей. Ни стола, ни лавок — только нары из грубо отёсанных плах да буржуйка в углу. Отец бросил в неё охапку дров, прислушался к первому потрескиванию пламени и сказал:
— Пока не прогреется — не ложимся. Простудишься — с промыслом покончено.
Ночь выдалась холодная, дым из трубы клубился прямо в лицо, но тепло потихоньку наполняло избу, оседало в костях. Я слушал, как огонь щёлкает в печке, и чувствовал — начинается новая жизнь.
Утром отец вывел меня к порогу и ткнул пальцем в снег:
— Видишь след? Это беляк. А вот — рябчик ночевал.
Запомни, сын: сначала ищешь — потом идёшь.
Он не просто показывал мне капканы — он учил читать тайгу, как книгу. Понимать, где зверь ходит, где кормится, где воду пьёт. Показал, как варить смолу для лыж, чтоб не скрипели на морозе и не пугали добычу. Всё было в мелочах — и каждая мелочь решала.
Первую свою добычу я помню до сих пор. В кулемке попался старый соболь, с поседевшими боками. Руки дрожали, сердце колотилось. Отец подошёл, взял шкурку, провёл по меху пальцем и коротко сказал:
— Теперь ты кормилец.
Вечером, при свете лучины, я чистил мездру, пока руки не ныли от щёлока. Но это была правильная боль — боль человека, который впервые заработал своими руками.
С тех пор я понял: в тайге всё честно. Сила не в ружье и не в капкане. Сила — в терпении, в умении слушать, наблюдать, уважать. Тайга кормит только тех, кто к ней с душой.