Предыдущая часть:
Елена говорила как раз о том, о чём думала и сама Марина Владимировна. Марина устала быть прислугой у сына и невестки, которые совсем разленились и не хотели ничего делать сами. Она подумывала, что отъезд встряхнёт их, заставит стать самостоятельными, научит вести хозяйство и работать, без её постоянной опеки. Решиться на переезд было очень трудно, страшно было оставить таких неприспособленных, не самостоятельных людей. Вот именно, ждут они, нужна она им.
Проснувшись утром, Марина обвела глазами чистую, аккуратную комнатку, в которой провела ночь, и представила свою — такую же, но разгромленную, замусоренную. Она хорошо представляла, что её ждёт дома. Опять вспомнился вчерашний разговор и предложение Елены о поездке в чужую страну.
Ни заработки её интересовали, а именно что хотелось сбежать от такой жизни. Но Коленька, сыночек родной — на кого она его оставит? На эту Светку? Да на неё кошку страшно оставить, не то что своего сына. Поженились они — какая уж тут любовь, если Света кого и любит, так только саму себя и свой комфорт.
Неудивительно, что она с охотой вышла замуж за Николая — и квартиру получила, и домработницу бесплатно. Марина Владимировна отогнала неприятные мысли, начала одеваться, собираться домой.
— Подожди, ты пойдём хоть позавтракаем, чайку попьём. Дома-то посидеть спокойно не удастся, сразу за работу примешься, — предложила Елена.
— Это да. Да и гости разошлись ли уже, или там сидят, не знаю. Конечно, будут они ночью по улицам шастать? Само собой, все сидят там. Так что как бы ещё и обедать у меня не пришлось. Позвоню, спрошу, что ли. Неудобно тебе надоедать. Если там ещё — я уж погуляю где-нибудь, вон по магазинам пройдусь, — вздохнула Марина Владимировна, достав телефон.
— По каким магазинам? Первого января спят все ещё, магазины. Да и гости твои тоже. Сиди, чем ты мне надоедаешь? Можешь.
Марина Владимировна набрала номер сына, дождалась, пока он ответит — ждать пришлось долго. Услышав его заспанный, недовольный голос, спросила без поздравлений и даже без особой теплоты:
— Николай, как у вас там дела? Гости разошлись уже? Мне можно вернуться домой?
Она очень надеялась, что сын поймёт причину её тона, извинится, скажет, что да, конечно, возвращайся скорее. Но нет.
— Ой, мам, сколько время? Десять уже? Что не спишь? Погуляй ещё до обеда. Пока, — и повесил трубку.
Даже не спросил, где она, как провела эту ночь. А если бы она действительно сидела на вокзале? Опять подступили было слёзы, но она не позволила им пролиться. Виновата сама.
Взглянула на Елену, улыбнулась:
— Нет ещё. Видишь, догуливают.
— А я тебе что говорила? Сиди теперь, поболтаем немножко. А можно и прогуляться. Погода вроде сегодня неплохая, не очень морозная, — ответила соседка.
Может, и правда уехать, подумала Марина. Но окончательное решение принять было очень трудно — это же перемена всей жизни, и не только своей. Домой она вернулась уже во второй половине дня и застала то, что ожидала.
Состояние дома можно было описать двумя словами — мерзость, запустение. Даже осколки нескольких разбитых тарелок никто не потрудился убрать — просто отмели черепки в сторону, и всё. Ну а про то, что творилось на кухне, и говорить нечего.
Впрочем, никаких разговоров от неё никто и не ждал. Из комнаты появилась невестка — заспанная, едва одетая.
— Эх, классно погуляли. Спасибо, мама Марина, всем зашло. А ты чего так рано?
— Не рано, пятый час вечера. Я, кстати, не для них готовила. Хотя рада, что всем понравилось.
— Не для них? А для кого — для себя, что ли? И что это за тон, как будто мы виноваты, что праздник нынче? — проворчала Света, отправляясь в ванную.
Марина хотела было высказать всё, что думает, но не стала — понимала, что толку не будет, а вот скандал, ссора, ругань будет. А нужно ли это? Да уж в этой обстановке ещё не хватало только скандалов.
Опять возникла мысль об отъезде. Может, и правда поехать? Просто обстановку сменить, силы моих нету здесь больше находиться. Ведь я когда-нибудь не выдержу и выскажу им всё, что думаю. И что будет тогда?
Это Света распрекрасная особо слушать-то не будет, развернётся да уйдёт. Да и кем я тогда буду для сына — врагом номер один? Этого я разве хочу? А так — поживут одни. И уж хочешь не хочешь, а придётся что-то делать — и готовить, и убирать.
Оставаясь здесь, я быстрее их жизнь разрушу. Они так уже привыкли с прислугой жить. А ведь я не вечно. Не хотят у меня учиться — пускай учатся сами, на своих ошибках. Как у нас в детском доме нянька одна говорила: не научит мамка — так научит лямка.
Выбирая последствия празднования Нового года, рассуждала Марина. Когда молодые вышли всё-таки на кухню, она сообщила предложение Елены и спросила:
— Вот как думаете, не поехать ли мне за границу? Тётя Лена очень хвалит эту работу, говорит, там и заработать можно.
— А почему нет? Я слышал, там нормально платят. И вообще, идея хорошая, — обрадовался Николай.
Марина Владимировна опять вздохнула. Она ведь надеялась, что сын испугается, скажет, что они не могут обходиться без неё, что без неё будет плохо, начнёт отговаривать. А он вот так легко согласился на отъезд матери.
— А как же вы без меня? Ведь ничего же не умеете, ничего не можете, — подсказала она.
— Что тут сложного? Всё ок. Светка справится, она взрослая, всё может. Я помогу.
— Справлюсь, — подхватила Света. — Поезжайте. Чего вам тут? Сами же говорили, что фирма закроется скоро, сокращение там будет. Где вы здесь работу найдёте? На полгода едете — так это нормально, не умрём. Мы за полгода прекрасно совсем справимся. Правда, Коля?
— Да, конечно. Правда, что-то мама с нами как с малыми детьми. Мы сами уже думали, что хорошо бы тебе куда-нибудь, — и прикусил язык, понимая, что говорит лишнее.
Но Марина Владимировна поняла, что даже сын давно подумывает о том, как бы устранить мать из их жизни. Мешаю, значит, я им. Ну, тоже, наверное, правы. Они молодые, им надо пожить вдвоём. Глядишь, и правда как-нибудь всему научатся и будут всё делать сами.
В конце концов, не такая уж тяжёлая это работа — я ведь всему научилась тоже без всяких папы-мамы и даже свекрови. Может, мне легче было, что не нужно ни перед кем отчёт держать, не нужно никого стесняться, бояться. Вот и Света также освоится. И правда поеду.
Так она и сообщила детям:
— Ну, раз я вам не очень необходима, то поеду. Посмотрим, как вы тут полгодика поживёте.
— Хорошо, хорошо, конечно. Надеюсь, деньги будешь присылать. Хотя бы сначала. Я вот-вот устроюсь. Ты не волнуйся. А там, за границей, говорят, хорошо зарабатывают. Тебе и самой хватит, и нам, глядишь, чем поможешь. Потому что устроиться-то я, конечно, устроюсь, но когда там ещё зарплата будет? — договорились.
— Печально, — сказала Марина Владимировна и пошла к Елене договариваться по поводу отъезда.
Съезжу, поработаю, там видно будет. Глядишь, и правда всё наладится. Таким образом, может, это я им мешаю, решила она. Елена одобрила её решение, объяснила, что необходимо сделать, чтобы быстро и без проблем выехать.
Марина Владимировна, сильно нервничая, начала выполнять её рекомендации. Она очень переживала — и не только из-за отъезда. Обижало её и отношение сына, который откровенно радовался скорому отъезду матери. Он даже не особо интересовался, куда она едет, чем там будет заниматься, не спрашивал, будет ли она скучать.
Его интересовало только, сколько она будет получать, сколько и когда пришлёт денег. А уж как они со Светой обсуждали, на что они эти деньги будут тратить! Меня как будто уже нет, будто они наследство какое-то делят, думала женщина, плача ночами.
Елена замечала её состояние, как могла успокаивала, рассказывала о жизни за границей. Родной сын будто и не замечал, что мать нервничает, переживает. Даже в день отъезда они не подумали о том, чтобы проводить Марину Владимировну до вокзала — сослались на какие-то срочные дела, убежали.
И она со своим чемоданом, сумкой зашла за Еленой одна.
— Ну, что, готова? Такси уже вызвала, сейчас приедет, поедем. Твои-то где?
— А не стали дожидаться. Ну и хорошо — долгие проводы, лишние слёзы. А вот слёз нам как раз не надо. Ну, взбодрись уже, Мариша, что ты в букву, как будто на всю жизнь уезжаешь? Порадуйся тому, что твои детки будут жить спокойно, сами начнут шевелиться, что-то делать.
— Я радуюсь, только как-то не радостно мне. Всё равно тревожно, сердце так сжимается, — отвечала Марина.
— Только этого ещё не хватало. Давай-ка безо всяких сердец. Таблетки какие-нибудь взяла с собой? Были? Валитом я не знаю, что ещё. Успокойся ты уже, тебя всю трясёт. Уж сколько я отъезжающих видела, никто никогда так не психовал.
Сели в поезд, поехали. Марина Владимировна молчала о том, что ей всё хуже и хуже, старалась держаться бодро, но получалось это не очень хорошо. Разложили в купе вещи, Елена вытащила бутылочку коньяка.
— Но вот самое верное средство. Давай-ка рюмочку прими, и глядишь, успокоишься, заснёшь. Я уже жалею, что тебя пригласила. Лучше бы ты сидела дома да нянчилась со своими.
— Да я уже сама так думаю, — вздыхала Марина.
Она очень редко пила алкоголь, тем более крепкий, и теперь рюмочку коньяка взяла не без опаски. Но подумала: может, и правда, выпив, успокоится, уснёт, сердце перестанет так ныть. Увы, всё получилось совершенно иначе.
Не успела она проглотить жгучую жидкость, как в груди сжало ещё сильнее. Заметив, что с подругой что-то неладно, опытная Елена обратилась к проводнику, и на первой же крупной станции Марину прямо с поезда на "скорой" отвезли в больницу. Елена вызвала медиков, потому что увидела, что Марина бледнеет и жалуется на боль в сердце, а чемодан остался в купе и пропал, видимо, украден попутчиками или забытым в спешке.
В больнице, в чужом, незнакомом городе, она пролежала две недели. При себе у неё была только сумочка с документами, телефон и небольшая сумма денег, взятых на дорогу. Чемодан таинственным образом пропал. Но разве пропажа вещей огорчала бедную женщину?
Сын, Коленька, ни разу за две недели не позвонил маме, не поинтересовался, доехала ли она, как устроилась на новом месте, как у неё дела. Первое время ей хотелось самой позвонить, узнать, не случилось ли с ним что-нибудь. Но потом она поняла, что ничего не случилось. Сын не звонит, потому что наслаждается свободой без её опеки, без постоянных напоминаний о делах и помощи.
Он просто сейчас счастлив и празднует освобождение от материнской опеки. У него молодая жена, у него друзья, свои дела, развлечения. Что ему за дело до матери, поехавшей зарабатывать ему деньги?
Через две недели Марину выписали. Она вышла из больницы и остановилась, не представляя, что делать дальше. В этом городе у неё не было ни друзей, ни знакомых. Да и денег на обратный билет тоже не было — то, что было, она потратила на необходимое лекарство.
Да, есть телефон, но что толку звонить сыну? Чтобы это дало? Только огорчило бы его. Он, пожалуй, уже ждёт поступления денег от матери, а она вдруг позвонит и скажет, что ей нужны деньги, так как она никуда не поехала, а заболела по дороге.
Представила недовольное, негодующее лицо сына и решила не звонить. Но что же тогда делать? Не милостыню же просить на вокзале? В растерянности Марина присела на заснеженную скамейку и, не выдержав, разрыдалась.
Что же это такое? За что ни возьмусь — только новых бед наделаю. Хотела счастье для сына — и вот чего получилось. Хотела денег заработать — ещё не легче. Осталась ни с чем. И даже хуже, чем ни с чем. Уж сидела бы тогда дома, прислуживала бы сыну, раз ни на что больше не годна.
Размышляя так, она даже не заметила, как рядом остановился мужчина — не молодой, приятный, явно интеллигентной наружности.
Продолжение: