Диагноз: любовь. Осложнение: двое и одна
Последний из пяти дней небожительства, подаренных с барского плеча Романовым Андрею с Марьей, подходил к концу. Они успели перемыть все кости мирозданию: от личных и миссионерских тем до судеб цивилизации и универсума. Проблематика всё расширялась и углублялась, возникали всё новые направления, которые им хотелось обсудить. Но время, предатель, таяло быстрее, чем хотелось бы.
Как стоик с катушек слетел
И тут случилось немыслимое. Вечный непробиваемый стоик Андрей Андреевич Огнев, бессменный монарх-патриарх, слетел с катушек с таким треском, что их осколки разом зазвенели во всех параллельных измерениях. Марья впервые за тысячу лет увидела его не богатырём, а раненым зверем.
...Они прощались на причале, обнявшись и наблюдая за розовеющим горизонтом на востоке. И дёрнуло же её спросить – тихо, нежно:
– Андрюшик, это ведь ты инспирировал комбинацию событий: сговор Веселины и Бажены, а потом и разрушение моего брака с Антонием. Я вычислила твой почерк. Просто что-то тогда пошло не так, верно? Моя смерть вклинилась или ты её тоже заложил в алгоритм?
Он не разжал объятий, но его руки вдруг стали деревянными. По его мощному телу пробежала судорога, сведя мышцы в панцирь.
Она тут же включила режим «скорой помощи»: осторожно разогнула его окаменевшие пальцы, освободилась из ласкового их плена, скинула с себя длинный вязаный кардиган, бережно уложила на него Андрея и бросилась растирать напряжённые мышцы – все эти квадрицепсы, трапеции и дельты, безостановочно творя про себя покаянную молитву.
Под её умелыми ладонями его мускулатура понемногу отмякла. Гримаса невыносимой боли, исказившая его красивое лицо, медленно сменилась привычным выражением доброжелательного спокойствия.
Она материализовала подушку, которую заботливо подложила ему под голову, назвав «амортизатором для разбитого сердца».
– Прости, солнышко, идиотку, – прошептала, глотая слёзы.
– Тебе нечего извиняться, брусничка, – тихо ответил он. – Всё так и было. Я подверг воздействию Веселинку, но сперва грубо и бесцеремонно отшил её. Она была не в себе, а расстроенная женщина – это самый пластичный материал. Ей, твоей копии, жить без мужчины – это как в петлю. Антоний просто подвернулся под руку. Она в отчаянии врубила все свои чары. Думала, флиртанёт, а вышло… по-взрослому. Неужели для тебя это до сих пор рана?
– И думать забыла. Мне просто нужна опись событий, как в бухгалтерской книге. Чтобы всё было пронумеровно и подшито. Я не осуждаю никого, кроме себя, ты же знаешь. Веселина несчастна, Бажена травмирована. И я хочу им помочь.
– Они сделали свой выбор. Мало ли какие нехорошие мысли в голову стучатся! Надо вовремя уметь прихлопнуть их дверью.
Она прилегла рядом и положила голову ему на грудь, слушая неровный, сбитый ритм его сердца.
– Ты не смог бы победить Антония в лобовом бою, поэтому изящно подсёк его, как Давид Голиафа.
– Главное – без жертв! Чтоб народ и ухом не повёл, кто кого рокирует. Но скажи, Марьюшка, почему? – вдруг взревел он не своим голосом так, что, кажется, заря на востоке дрогнула. – Почему так несправедливо?
Она испуганно отпрянула от него и затем отползла, бледная, как холст. А он продолжил кричать, как раненый бык, вырывая клоки травы с землёй:
– Я с таким трудом тебя добываю, а потом должен задаром отдавать тому, кто палец о палец не ударил! Почему этот наглец установил над тобой господство, когда ты вся – моя?
И он покатился, вырывая траву руками и зубами и оглашая окрестности мычанием, переходящим в рёв, в котором смешались ярость, боль и тысячелетнее отчаяние.
Марья, задыхаясь от слёз, навалилась на него сверху, обхватила его голову и припечатала к своей груди, словно пытаясь забрать от него всю его муку:
– Потому что ты – сильнее. И потому что это единственно бескровный путь, дурачочек!
Он затих. Заря осветила его мокрое, в разводах и травинках лицо.
Они поднялись, заботливо поддерживая, отряхивая и оглаживая друг друга. Снова обнялись. Тёрлись щёками, бодались лбами, тыкались носами, как два грустных голубя.
– Марья, я болен, – хрипло выдавил он.
– Чем, милёночек?
– Одержим тобой. Ты мой диагноз. И единственное лекарство. И его у меня отбирают по расписанию.
И тут Марья снизила высокую поэтику до бытового аллегро:
– Слушай, а почему в графике такой перекос? Тебе – пять дней, ему – двадцать пять?
– А ты не догадываешься?
– Романов боится, что ты забросишь службу? И тогда державе звиздец?
– Разумеется, заброшу. Или… нет. Ну а главная причина: его болевой порог не выдержит. Мы с тобой купались в счастье, а он в это время загибался от тоски, бухал по-чёрному и пугал местных рыбаков задушевными балладами о погибшей любви.
– Нет, Андрюша, он больше – ни-ни!
– Это при тебе – ни-ни. А вдали от твоего взора – тот ещё марафон скорби с аккомпанементом из пустых бутылок!
Марья погладила его по щёке:
– Зато ты всегда был стоиком. Утёсом-великаном!
– А ты – тучкой золотой. Вот, переночевала на моей груди... А наутро – в путь умчишься, по лазури весело играя... к другому утёсу.
– Думаешь, Романов поджидает? – неуверенно спросила она. – А если нет?
Они одновременно рассмеялись. Андрей грустно подколол:
– А говорила, что больше его не ревнуешь.
– Да запуталась уже с вами, горными пиками! Компасная стрелка сбилась!
После грозы дышится легче
Она бросила зоркий взгляд на Андрея и поняла: он готов полцарства отдать, лишь бы стереть из памяти случившийся с ним срыв. Хлопнула его по спине и весело брякнула:
– Ты, родненький, свои молнии в себе тысячу лет копил! И наконец-то гроза разразилась! И пронеслась! Твой паровой котёл трещал по швам, клапан сорвало, зато взрыва не случилось. Дыши, мой ураганчик, дыши полной грудью. Ты этим припадком, Андрюшка, сбросил оковы стоицизма. И теперь ты не только монарх-патриарх, но и просто мужчина, который может и поорать, и траву вокруг себя выполоть. Поздравляю с повышением в чине – отныне ты носишь гордое звание «человек».
Он мягко улыбнулся и прижал её к себе, чувствуя, что вновь обретает опору.
– Ты свою боль, как в несгораемом сейфе, столетиями копил, – развивала дальше мысль Марья.– А сегодня кубышка лопнула, и всё золото высыпалось наружу. Ничего, мы его вместе соберём и перечеканим во что-то новое и блестящее. Это, Андрюшенька, был не срыв. Это твоя душа наконец-то сделала генеральную уборку. Вымела пыль веков. Знаешь, что теперь в ней? Светло и просторно.
– Утешительница ты моя. Спасибо за сопереживание.
Но Марью уже было не остановить.
– Ты же в курсе, что Достоевский в своих романах сублимировал громадное количество боли и ужасов, а затем избавлялся от этого груза через припадки. Иначе погиб бы. Он пропускал боль мира через себя, и его падения на пол в конвульсиях были той самой «предохранительной скобой», которая не давала ему сгореть дотла. Без этого физиологического клапана для снятия адского напряжения он не мог бы писать дальше.
Ты, Андрюшенька, тот же Достоевский, только в масштабах тысячелетия и вселенской ответственности. Твоя “поваляшка” с вырыванием травы оказалась единственно возможным сбросом неподъёмного груза. Способом не превратиться в мраморный монумент самому себе.
– Убедила, – в его голосе чувствовалось облегчение. – Умеешь заговаривать любую боль. Не буду больше стыдиться своих чувств. И через три с лишним недели я снова тебя выцарапаю у Романова. Это записано в моём личном календаре! – заверил монарх-патриарх государыню, и напоследок сильно прижал её к себе.
Голодные шпионы
Первые птички, прочирикав свои утренние пятиминутки, с интересом наблюдали, как Марья и Андрей медленно разлетались в разные стороны.
Она прибыла в “Берёзы” в состоянии, среднем между лёгкой паникой и желанием зарыться головой в песок. Если с Андреем ей было легче лёгкого, то перед Романовым она робела и даже откровенно трусила. Было в нём что-то грозное, повелительное и накрывающее обаянием матёрого хищника, который искусает и помурлычет одновременно, а потом ещё и попросит почесать за ухом.
Всякий раз при возвращении она страшилась застать его с другой, на что он, чёрт возьми, имел полное и безраздельное право. И она заранее поджимала хвостик, обдумывая возможные пути тактического отхода.
Вот и сейчас она должна была прямиком отправиться в спальню, благо глаза её после бессонной ночи слипались, но... забоялась увидеть на подушке рядом с его головой ещё чью-то. И поэтому она поплелась в сад, чувствуя себя чужачкой.
«Рябины» она великодушно отписала Сашке с семейством, и вот теперь снова стала бесприютной бродяжкой без кола и двора.
Сунулась в первую попавшуюся беседку. И обомлела. На столе валялось забытое кем-то золотое зеркальце в форме сердца. У Марьи такого сроду не водилось. А на гвоздочке висела шикарная широкополая шляпа с томно поникшим страусиным пером. Она сняла её, принюхалась. Пахло полнейшим дискомфортом.
Марья обдало волной нехорошего предчувствия. Кожа её моментально стала гусиной.
– Ну и куда мне теперь, спрашивается, податься? – громко, на весь сад, поинтересовалась она у пространства. – Я тут уже ни к селу ни к городу!
Она постояла в растерянности. Было часов семь утра. Огляделась. В доме уже бесшумно сновали роботы с корзинами и ящиками провизии.
Явились ламы, подозрительно оглядели Марью с ног до головы и устроили себе на ближайшем газоне пастбище. Она хотела спросить парнокопытных о хозяйке шляпы, но посчитала это унижением.
И тут из куста жасмина, словно диверсант по сигналу, вынырнул енот Проша. Он присеменил к Марье, деловито обнюхал карманы и уставился на неё с немым, но красноречивым вопросом: «Где паёк?»
– Тебя тут что, не кормили? – спросила она упавшим голосом.
– Паршиво кормили. Хозяин вечно занят.
– А новая хозяйка?
– Та ещё больше. И вечно прихорашивается.
– И чем же они заняты?
– Друг другом, – философски заметил енот.
Марья немедленно достала из воздуха горсть орехов и яблоко.
– Вот тебе завтрак, агент. Но сначала – разведка. Сбегай, глянь, спят они вместе или в разных крепостях?
– Да вместе, а как ещё? – фыркнул енот, хватая яблоко. – Ещё еду давай, я не подписывался на голодный шпионаж.
Теперь, вооружившись разведданными, Марья с поднятой головой, как истинная государыня, идущая на эшафот, направилась в дом. Прямиком в спальню.
Утро с блондинкой
Романов мылся в душе. А в постели, уткнувшись лицом в подушку, спала незнакомая блондинка. Сердце Марьи больно ёкнуло. Но она, сохраняя спокойствие, удалилась на кухню, заварила себе успокоительный чай с тройной дозой мелиссы, налила в кружку и стала ждать, как истинная леди неверного джентльмена.
И тут явился "ответчик". Увидел её и изобразил на лице неподдельное удивление, достойное театральной премии.
– Эй, а ты чего тут забыла, привидение? Уже вломилась в мой холодильник?
– Мне вещи свои забрать надо, – с мрачным достоинством парировала Марья, помешивая чай. – Побрякушки, колготки, слёзы и тоску…
– Ну, забирай. Всё в коробках. У роботов спроси. Бывай.
– Бывай. И... спасибо.
– За что?
– За… широту души.
– Да я Андрюшку пожалел, а не тебя, общипанную курицу. Будьте с ним здоровы и живите богато.
– А зачем нужен был этот перформанс? Прислал бы пожитки с оказией, и делу конец.
– А мне надо было тебя мордахой повозить, – отрезал он с лукавой ухмылкой.
Она серебристо рассмеялась:
– Мило! Что ж, выметаюсь. Вещи мои не выбрасывай. Распорядись раздать их дочкам и невесткам. Прощай, и, надеюсь, теперь уже... навсегда.
Проша, покажи рёбра!
Она поставила на стол кружку с недопитым чаем и балетной своей походкой направилась в сад. Созвав енота, кота Ваську и их закадычную подружку белку, она торжественно объявила:
– Ну что, кочевники? Будем всей нашей оравой проситься на постой к Андрею Андреевичу? Теперь уже на ПМЖ.
Зверьё тут же облепило её платье, энергично замахало хвостами и тут же передралось за лучшие места.
– Ну, держись, пушистая братва! – крикнула она, раскрутилась, как фигуристка, и… никуда не переместилась.
Потому что сзади её за шиворот уже прочно держала железная рука Романова.
– Отвали, супостат! – гаркнул кот Васька, бросаясь на защиту владычицы.
-- Руки прочь, дядька, – заверещала белка, размахивая шишкой, как гранатой.
– Клешни убери! – рявкнул енот, принимая боевую стойку.
– Это моя банда, а не твоя! – гордо заявила Марья, пытаясь вырваться. – И я их забираю! Ты и твоя пассия их морили голодом! Смотри, какие они тощие! Проша, покажи рёбра!
Романов, держа одной рукой Марью, другой по очереди отцепил от неё представителей фауны и каждого с лёгкостью забросил в дальние кусты. Марья начала было драться, но он бойцовским захватом отвёл её кулаки в стороны, заломил и зафиксировал руки, а затем вгляделся в бешеные её глаза. Спросил:
– Что, больно?
– Ещё бы! Ладно, так и быть! Подавись, жлоб, моими зверятами! Они сами ко мне потом прибегут. Но пусть роботы им от ваших обедов хоть что-то подкидывают.
– Спрашиваю ещё раз. Больно?
– Ну да.
– Я в другом смысле.
И она враз примолкла, поняв, что речь не о синяках.
Мужчина-титан в состоянии острой душевной непогоды
Он ослабил хватку, отпустил одну её руку, крепко взял другую и повёл в дом – прямиком в спальню. Спросил, играя желваками:
– Кого ты видишь в постели?
Она с замиранием сердца обошла кровать, отвернула край одеяла. Блондинкой, зарывшейся в подушку, оказалась … Весёлка.
Марья закоченела. Мысли пронеслись вихрем: “Докатились! Теперь у них уже инцест?”
Ей стало дурно. Но она взяла себя в руки, вчиталась и… Едва ворочая языком, прошептала:
– Доброе утро, доченька. Это папа подбил тебя или вместе разработали план моего морального убийства?
Дочка села, смотря на мать испуганно-виноватыми глазами.
– Мам, папа единственный на сегодня, кто относится ко мне по-доброму. Я не могла отказать ему подыграть.
– Классика жанра, – протянула Марья и тяжело опустилась на край кровати. Она чувствовала громадное облегчение и вместе с тем – щемящую тревогу.
– Причеши меня, мамочка, как в детстве, – попросила президентша всемирной академии наук.
Марья оглянулась. На тумбе лежал гребень, усыпанный самоцветами.
Она взяла его и стала расчёсывать мягкие льняные волосы своей самой красивой, самой умной и самой несчастной дочери. А та принялась объясняться – сбивчиво, словно в горячке, с дрожью в голосе:
– Мам, папа этим спектаклем хотел двух зайцев подстрелить: тебя поучить и меня в семью вернуть. Ты ж понимаешь, мужчина уровня папы не станет заливать сердечную рану случайными связями. Вот он и придумал постановку под названием «Посмотри, Марья, как прекрасно я без тебя обхожусь!». Чтобы запустить в тебе механизм ревности. Для этого понадобился реквизит, то есть роковая блондинка. Со стороны нанимать красотку было опасно. Он рассказал план мне. Я вызвалась.
Марья отложила гребень и стала заплетать Весе косу. А она, жестикулируя, с горячим сочувствием к обоим родителям продолжила:
– Бедного нашего папочку мучает не просто боль, а целый букет: унижение, горечь, страх. Обида! Кастрирующая, мальчишеская, вселенская обида. Ведь он гордый мужчина, повелитель! А его любимая женщина пять дней обнимает другого. Живёт в раю, созданном другим. И ему, папе, предписывается это безобразие благородно терпеть. Как и мне, знающей, что мой Андрюшенька милуется с моей мамочкой. И в этом мы с папой – два одинаковых подранка. Да, наш папа – далеко не святой. Но он уже достаточно поварился в этом котле ревности. И ему ничего не оставалось, как прокричать тебе прямо в уши: «Смотри, у меня всё хорошо! Я тоже могу!» Он всего лишь попытался уравнять счёт, вернуть себе ощущение собственной значимости.
Марья смиренно слушала, косясь на нависавшего над ней Романова, готового в любой момент схватить её. Веселина повернулась к матери и положила ладони ей на колени. В глазах дочери блестели крупные детские слёзы.
– Милая мамочка. Папа испытывает к тебе яростную, испепеляющую любовь. Я свидетель, как он страшно метался. А я точно так же умираю по Андрею. Папа хочет до тебя достучаться. Он устроил этот цирк с блондинкой и прощанием «навсегда», потому что решил причинить тебе такую же боль, какую чувствует сам. Чтобы ты очнулась! Это отчаянная попытка пробить твою эмоциональную броню.
Марья вздохнула:
– Весь, ты повторяешься.
– Извини, мама, мысли путаются, я волнуюсь. Отец безумно хочет покончить с треугольником... путём его обострения до предела. И папа, и Андрей устали от этой канители. Вечная неопределённость, делёжка, ожидание. Папин поступок – это ультиматум, попытка сжечь мосты. Хотел таким вот образом – терапией через садизм – прекратить мучения. Это последний способ для него выжить. А я – просто декорация. Хотя нет, я и участница. Потому что на всё готова ради того, чтобы заполучить Андрея, мама! Вот сейчас, когда ты всё знаешь, я больше всего на свете хочу, чтобы ты не уходила от папы даже после этого неуклюжего, идиотского разводилова.
Марья обняла дочку, та благодарна положила голову матери на плечо и продолжила говорить уже более спокойно.
– Папа затеял эту варварскую трагикомедию как последнюю попытку то ли добить эту свою несчастную любовь, то ли воскресить. Эту смесь гордыни, боли и детского «сам дурак!». Он хочет, чтобы ты обратила на него внимание, мама.
– Всё? – спросила Марья.
– Да.
– Тогда спроси своего папеньку, зачем он сам, в приказном порядке толкнул меня в объятия Андрея? Мне надо было визжать, упираться, кусаться?
– Да, папа надеялся именно на такую реакцию.
– Чтобы подрезать Андрея?
Марья низко опустила голову, рыжие кудри занавесили её осунувшееся личико.
– Ну ладно, повозили меня фэйсом об тэйбл, удовольствие получили, что дальше? Если ты окончательно переселилась к отцу, тогда верни мне “Сосны”, потому что я осталась на улице.
– Мама, ты специально тупишь? – вскрикнула Веселина. – Папа же безумно любит тебя!
Марья резко оборотилась к Романову. Тот стоял совершенно потерянный... Самоуверенный верзила, вдруг съёжившийся до размеров провинившегося мальчишки. Он промямлил невпопад:
– Зря, дочка, я тебя подбил на этот розыгрыш. Маме плевать.
Марья аж подскочила и с надрывом прокричала:
– Свят, ты хрень несёшь! И вообще мы всю ночь с Андреем проговорили, плюс вы мне тут шухер устроили. Я в раздрае! Можно мне куда-нибудь исчезнуть? Я устала и хочу спать.
Любовь через край
Романов молниеносно собрался в кучку: мигнул Веселине, она шустро вылезла из-под одеяла в своей розовой пижаме и, создав нано-вихрь, пропала.
А Романов включил няньку. Бережно уложил Марью. Сам примостился рядом. Хлопнул в ладоши: окна занавесились, включился крошечный ночник в углу, из форточек потянуло ароматами росистого сада.
Его руки в секунду освободили её от платья и уже властно мяли её, погружая в нестерпимое блаженство, а долгий поцелуй окончательно сбил с неё всю шелуху непоняток и претензий. Марья успела напоследок подумать: “Боже, как я счастлива!” – и утонула в том, кого любила больше жизни.
...Отоспавшись, навытягивавшись и налюбовавшись Святославом, она сказала:
– Романов, мы с тобой возлежим, как два бабуина после первой случки.
Он тут же ответил, игриво щурясь:
– Вообще-то роль похабника в этой семье традиционно принадлежит мне. Дамочке не пристало скабрезничать. Да, мы счастливы, как два неувядаемых тысячелетних примата, дорвавшихся до возраста согласия. Что в этом предосудительного? Я вижу сплошные плюсы. Самец полон сил и влюблён в самочку, а самочка – прекрасна и благосклонна к своему повелителю. Всё по природе! Ни одного нарушения.
Марья улыбнулась и дёрнула его за бороду.
– И это всё? Ты меня ублажил?
-- Я старался.
-- А теперь – насмеши! Желаю юмора по поводу проваленной операции “Фальшивая любовница”.
– Проваленной?! – взвился он. – Наоборот, удачной!
Он откинулся на подушки, закинув руки за голову с видом человека, только что провернувшего гениальную аферу.
– Ну что, государыня, буря в стакане усмирена, мятежный корабль возвращён в гавань. А знаешь, в чём главный секрет счастливого брака? Вовремя устроить скандал, чтобы потом насладиться тишиной. И посмотреть, как твой главный соперник теперь сам пьёт уксус, в который так старательно макал меня все эти пять дней. По-моему, симметрия – просто безупречна.
– Ну и где смешно? Одно бахвальство.
Романов звучно чмокнул её в макушку и заявил с деловым видом:
– Итоги подведены, операция «Вброс ложной блондинки» успешно завершена. Результат: моя рыжая вредина сперва ударилась в панику, а затем упала в мои объятия. Резюме: я гений. А теперь, дорогая, помянем Андрея. Ему предстоит долгий и о-о-очень скучный месяц.
Он обнял её крепче и пророкотал на ухо:
– Без тебя я – сухой паёк, а с тобой – напиток богов с пенкой... А наш тихоня Андрюшка сейчас чай в пустом доме пьёт и на стену лезет. Жалко мужика... Но не до слёз.
Марья вздохнула:
– Святик, а давай я тебя защекочу.
– Только дёрнись! Свяжу и буду смеяться над тем, как ты грациозно извиваешься и мастерски ругаешься. Лучше обними меня и замри, счастье моё, вечно ускользающее.
Продолжение следует
Подпишись – и случится что-то хорошее
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская