Мгновение на эшафоте и вечность в припадке
Петербург, 22 декабря 1849 года. Мороз. На Семеновском плацу кутаются в шинели солдаты, готовятся стрелять. Людей, «петрашевцев», выводят в предсмертных белых рубахах, им завязывают глаза. Первые трое уже у столбов. Федор Достоевский — во второй тройке. Он смотрит на товарищей и понимает: жить осталось минут пять, не больше.
Он успевает обнять и проститься со стоявшими рядом Плещеевым и Дуровым, шепнув: «Мы будем с Христом». «Горстью праха», — отвечает ему атеист Спешнев. Священник с крестом дает его поцеловать. Уже звучит команда «К ноге!». И тут, в это самое «последнее мгновение», прискачет флигель-адъютант с депешей. Помилование! Казнь заменена каторгой. Один из приговоренных, Николай Григорьев, в этот момент теряет рассудок. Достоевский — нет. Он обретает «новую жизнь» и Бога. Позже он напишет брату: «Ведь был же я сегодня у смерти, три четверти часа прожил с этой мыслию, был у последнего мгновения и теперь еще раз живу!». Эти «три четверти часа» (хотя по свидетельствам очевидцев, мучительное ожидание на морозе длилось около двадцати минут) стали его личным эшафотом и вторым крещением.
Но эта публичная репетиция казни была не единственным его свиданием со смертью. Был и другой «бес», куда более интимный, — эпилепсия. Недуг, который веками считали то «священной болезнью» пророков, то дьявольской одержимостью. Этим были отмечены и Цезарь, и Наполеон, и Флобер. Припадок — это всегда потеря контроля, судороги, нечто животное и пугающее. Но у Достоевского, как полагают современные исследователи, изучавшие его записи и свидетельства, была, скорее всего, височная эпилепсия. Эта форма знаменита своими «аурами» — моментами невыносимого, экстатического счастья, «слияния со всем» и «высшей гармонии» прямо перед тем, как сознание провалится в темноту. Каждая такая вспышка — маленькая смерть и маленькое воскресение. Мир «вдруг» — ключевое слово в его романах — представал в ином, пронзительном свете.
И вот этого человека, балансирующего между экстазом и эшафотом, отправляют на четыре года в омский острог. По дороге, в Тобольске, жены декабристов — Наталья Фонвизина и Прасковья Анненкова, не понаслышке знающие, что такое Сибирь, — устраивают тайную встречу с этапируемыми. Они благословляют петрашевцев и тайком суют каждому в руки по Евангелию. В переплете у Достоевского — десять рублей, червонец. Ничего другого в «Мертвом доме» читать нельзя. И эта книга становится его единственным чтением, его единственным собеседником на все четыре года. Он будет хранить этот экземпляр всю жизнь, и именно с ним, истертым и с пометками на полях, его проводят в последний путь.
Он «вышел» не из гоголевской «Шинели», как принято считать. Он вышел из острога. Именно там, «похороненный живой и зарытый в гробу», он «отличил наконец людей». «Есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, — писал он брату, — и как весело было под грубой корой отыскать золото... Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! ... На целые томы достанет». Достало.
Рулетка как творческий метод: история «Игрока»
Висбаден, 1865 год. «Рулетенбург», как он его зло и точно прозовет в будущем романе. Федор Михайлович сидит в казино. Денег нет. Опять. Катастрофа. «Пять дней как я уже в Висбадене, — пишет он, — и все проиграл, все дотла, и часы, и даже в отеле должен». Ему 43 года, он известный писатель, но он в ловушке. Ему гадко, стыдно, но надо что-то делать.
И он пишет унизительное, желчное письмо. Кому? Ивану Тургеневу. Человеку, которого он, мягко говоря, недолюбливал, считая его «помещиком» от литературы, сытым и оторванным от России «европейцем». «Обращаюсь к Вам как человек и прошу у Вас 100 талеров». Тургенев, морщась от этой неловкости, деньги пришлет.
Эта страсть, игромания, была его вторым «бесом», сжигавшим его девять лет. Азарт — это ведь та же эпилепсия духа, тот же поиск «последнего мгновения», когда все решается «вдруг». Он верил в свою «систему», в то, что можно рассчитать судьбу, но рулетка каждый раз смеялась ему в лицо. Он проигрывал свои, чужие, деньги жены, закладывал обручальные кольца. Это было мучительно и с религиозной точки зрения: азарт — грех, форма праздности, страсть, которую православие осуждает со всей строгостью.
Но парадокс Достоевского в том, что именно из этого унижения, из этой липкой, потной лихорадки и рождается шедевр. В 1866 году он в ловушке пострашнее Висбадена. После смерти брата Михаила он взвалил на себя его долги, в том числе по журналу «Эпоха». Он должен всем. И тут издатель Федор Стелловский, известный своей деловой хваткой, предлагает ему 3000 рублей авансом. Достоевский подписывает кабальный контракт.
Условия драконовские: Стелловский получает право на издание всего, что Достоевский напишет в следующие девять лет, если к 1 ноября 1866 года писатель не предоставит ему совершенно новый, нигде не опубликованный роман. Дедлайн горит. Достоевский в это время пишет «Преступление и наказание» для «Русского вестника» Каткова — роман, который его изматывает. Успеть еще один, с нуля, — невозможно. Друзья в панике. «Он не успеет! Он попадет в рабство!».
И тут друг Милюков дает спасительный совет: «Найми стенографистку!». Так в его квартире на углу Малой Мещанской и Столярного переулка — кстати, в том самом районе, где «проживал» Раскольников, — появляется 20-летняя Анна Григорьевна Сниткина, одна из лучших учениц курсов стенографии. Она ждет увидеть трагического гения, а встречает измученного, нервного человека. Работа начинается 4 октября. Роман «Игрок» — вся боль Висбадена, вся страсть к рулетке — пишется за 26 дней. 26 дней лихорадки, диктовки, крепчайшего чая и папирос. 29 октября рукопись готова. Он вырвался из петли Стелловского в последний момент.
И тут же, 8 ноября, едва отдышавшись, он решает жениться на своей спасительнице. Но как сказать? Он не Тургенев, не красавец, он стар, болен, в долгах. И он придумывает сюжет для «нового романа». Спрашивает у Анны совета: «Представьте художника, старого, больного. Он влюбляется в молодую девушку. Как вы думаете, может она его полюбить?». Анна Григорьевна, догадываясь, о ком идет речь, отвечает: «Почему нет?». «И если бы, — добивает он, — этот художник признался вам в любви, что бы вы ему ответили?». Она сказала, что будет любить его всю жизнь. Эта тихая, но волевая девушка станет его настоящим спасением. Она возьмет на себя все: деньги, долги, переговоры с издателями, быт. Она избавит его от «чеканной свободы» — денег, которые он презирал, но в которых отчаянно нуждался.
Порядок в кабинете: чай, пастила и готика на полях
Петербург, последняя квартира в Кузнечном переулке, дом 5/2. Как жил этот человек, когда не играл в рулетку и не стоял на эшафоте? Что он делал в обычный, скучный вторник? О, он был педантом. Порядок на письменном столе — абсолютный, почти маниакальный. «Малейший беспорядок раздражал отца», — вспоминала его дочь Любовь. Газеты, коробка с папиросами, письма, книги для справок — все должно было находиться строго на своем, раз и навсегда заведенном месте.
Если во время визитов друзей стулья и кресла в кабинете сдвигались, он после их ухода лично расставлял всю мебель по местам. «Пятна мешают мне, — жаловался он, если служанка не успевала почистить его куртку. — Я не могу работать, если они есть. Я все время буду думать о них, вместо того чтобы сосредоточиться на моей работе».
Его распорядок дня был столь же незыблем. Вставал он поздно, только после одиннадцати, ведь работал он по ночам. Тут же начинался ритуал умывания. Дочь вспоминала, что мылся он «тщательно, используя много воды, мыла и одеколона». Он «никогда не был черным» под ногтями. Во время умывания он почти всегда пел себе под нос, мягким голосом, один и тот же романс: «На заре ты ее не буди...».
В халате или домашних туфлях его не видели почти никогда. С самого утра — сапоги, галстук и «красивая белая рубашка с накрахмаленным воротником». Даже в бедности он старался одеваться у лучших портных. Закончив туалет и помолившись (молился он всегда), он шел в столовую пить чай. Чай он любил очень крепкий и всегда разливал его сам. Выпивал два стакана и неизменно «брал третий с собой в кабинет, где пил его во время работы небольшими глотками».
И, конечно, курил. Курил интенсивно, «папиросу за папиросой». Правнук писателя, Дмитрий Андреевич Достоевский, рассказывал, что Федор Михайлович «взвалил на них [детей, Федю и Любу] обязанность смешивать табак двух видов в определенных пропорциях» и набивать ему папиросы. «По теперешним понятиям, они готовили отцу яд, тем более что тот страдал заболеванием легких».
Но главной его страстью, помимо табака, были сладости. Он был страшный лакомка. «Постойте, голубчик!» — часто говорил он, внезапно прерывая самый серьезный разговор. Подходил к своему маленькому шкафику, отворял его и доставал сокровища: «жестянку с королевским черносливом, свежую пастилу, изюм, виноград». Анна Григорьевна вспоминала, как они спорили, кто из них больший «сластена». Он уверял, что только она могла «разыскать столь вкусные вещи», а она ходила по магазинам, «выискивая что-либо особенное, чем побаловать Федора Михайловича». Если у него были деньги, он сам шел в лучшие магазины — в кондитерскую Балле за конфетами, в гастрономический магазин Елисеева за виноградом и грушами. «Он всегда покупал самое лучшее и ненавидел случайные или дешевые покупки».
Работал он ночами. Диктовать Анне Григорьевне он перестал — она взяла на себя издательские дела. Он снова писал сам, неразборчивым, убористым почерком. И не любил ламп. Предпочитал писать при свете двух свечей. А на полях своих рукописей, среди каллиграфических проб и набросков профилей, он рисовал. Рисовал готические соборы. Стрельчатые окна, арки, башенки. Особенно много этих архитектурных фантазий — на рукописях «Бесов». Словно он, погружаясь в хаос «бесовщины» и нигилизма, пытался рукой выстроить на бумаге утраченную, стройную гармонию европейского Средневековья, по которой тосковал.
Разговор в Баден-Бадене: о «русской идее» и личном нерасположении
Достоевский был человек страстный. А в спорах он был непримирим. И, кажется, ничто не раздражало его так сильно, как Иван Сергеевич Тургенев. Это была глубокая, многоуровневая, почти идейная неприязнь. Начиналось все, как водится, с денег. Тургенев и Толстой — богатые, обеспеченные, «помещичья литература».
Они не нуждались в деньгах, но издатели соревновались за их романы, предлагая до пятисот рублей за печатный лист. А он, Достоевский, вечно в долгах, сам бегал за журналами, и те платили ему в разы меньше, по 150-250 рублей. Он кипел: «Если бы мне платили столько, сколько Тургеневу, я бы не хуже его писал». На что Виктор Шкловский позже ядовито заметил: «Но ему не платили столько, и он писал лучше».
Но деньги были не главным. Главным была идеология. Тургенев, этот вечный «западник», большую часть жизни проводивший в Баден-Бадене или Париже, в кругу Полины Виардо, осмеливался писать о России «из своего прекрасного далека». Достоевского это приводило в негодование. В 1867 году в Баден-Бадене он специально зашел к Тургеневу, чтобы высказать все. Разговор был тяжелый. Достоевский обвинил Тургенева в атеизме, в отрыве от корней. Позже он с издевкой советовал ему «купить телескоп, а то Россию не видно». Тургенев обижался, называл Достоевского «больным», а его романы — «больницей». Кончилось все тем, что в «Бесах» Тургенев был выведен смачно, зло и очень узнаваемо — в виде писателя Карамзинова, «старой, исписавшейся, обозленной бабы», который жеманничает и лепечет.
Это неприятие «европейничанья» было нервом его «почвенничества». Достоевский не был славянофилом в чистом виде, он ценил реформы Петра, но верил в «особый путь» России, в «народ-богоносец». Он искал то «положительное», что можно «охранять». В записных книжках он с горечью отмечал: «Над Россией корпорации. Немцы, поляки, жиды – корпорация, и себе помогают. В одной Руси нет корпорации, она одна разделена». Он искал эту «русскую идею», которая могла бы объединить всех.
И эта тема — национальная — стала одной из самых болезненных в его наследии. В «Дневнике писателя» за март 1877 года он посвятил «еврейскому вопросу» целую главу. Толчком послужили письма от его еврейских корреспондентов, в частности от Аркадия Ковнера, обвинявшего писателя в ненависти. Достоевский публично отвечал: «Когда и чем заявил я ненависть к еврею, как к народу? Так как в сердце моем этой ненависти не было никогда... то я с самого начала... с себя это обвинение снимаю». Но тут же, в следующих абзацах, он начинал говорить про «status in statu» («государство в государстве»), про то, что «еврей без Бога как-то немыслим», но что миром правит «жидовская идея» — материализм, жажда наживы, которая, как ему казалось, захватывает мир и развращает Россию. Это был неразрешимый парадокс: человек, который в своей Пушкинской речи провозгласит русского человека «всечеловеком», способным «стать братом всех людей», не мог примириться с тем, что ему казалось вызовом его собственной мессианской «русской идее».
Он был провокативен по своей природе. Его «Бесы», основанные на реальном, свежем деле нечаевцев (убийстве студента Иванова), которое он с жадностью читал в газетах, казались современникам дурным тоном, почти «плагиатом». Газета «Голос» писала, что «манера оживлять роман подробностями... вычитанными в газетных корреспонденциях... не может считаться достойною подражания». Но Достоевскому было важно «высказаться погорячее». «То, что пишу, — вещь тенденциозная, — сообщал он Майкову. — (Вот завопят-то про меня нигилисты и западники, что ретроград!) Да черт с ними, а я до последнего слова выскажусь». И он высказывался.
Наследие: зерно, упавшее в землю
Январь 1881 года. Достоевский чувствует, что не переживет этой зимы. 26 января к нему в квартиру в Кузнечном переулке приходит сестра Вера. Разговор тяжелый, об имении, о деньгах, о наследстве тетки Куманиной. Сцена бурная, со слезами. Достоевскому очень плохо. Эмфизема, обострение туберкулеза легких. Вызывают врачей, но уже поздно. 28 января он умирает.
И тут Петербург, да и вся Россия, взрывается. «При жизни он почти во всем потерпел неудачу», — справедливо заметила Лиза Биргер. Он писал больше Толстого с Тургеневым, но популярен был меньше, а зарабатывал и вовсе в разы меньше, почти всю жизнь выплачивая долги, причем не только свои, но и брата. И вот — похороны. Процессия растягивается на версту. Десятки тысяч людей, в основном молодежь, студенты, те самые «нигилисты», которых он так бичевал. Гроб несут на руках до самой Александро-Невской лавры. Внезапно оказывается, что этот «ретроград» и «мистик» был властителем дум того самого поколения, которое он, казалось бы, отрицал.
Настоящая, всемирная слава пришла потом. И, по иронии судьбы, пришла она с Запада, который он так яростно критиковал. «Читал Vogué о Достоевском и опять плакал», — записывает в дневнике Чайковский в 1886 году. Речь идет не о журнале мод (он появится в Нью-Йорке только через шесть лет), а о французском дипломате и критике Эжене Мельхиоре де Вогюэ. Его книга «Русский роман» стала сенсацией. Она открыла Европе «исступленное милосердие» и «психологизм» Достоевского, его умение «прогрессивно усиливать впечатление грусти и ужаса».
Европа, уставшая от своего рационализма, была потрясена этой бездной. Фридрих Ницше, прочитав «Записки из подполья», был поражен и признавал позже, что Достоевский был «единственным психологом, у которого он мог кое-чему поучиться».
Альбер Камю и Жан-Поль Сартр фактически вывели весь свой экзистенциализм из монологов «подпольного человека». За него «крепко взялись» фрейдисты. И действительно: темы отцов и детей (вспомним слухи о судьбе его собственного отца, Михаила Андреевича), сложные внутренние конфликты и подавленные желания — его романы стали для психоанализа настоящим полем для исследований. Зигмунд Фрейд, хоть и упрекал Достоевского-человека за его консерватизм и «присоединение к тюремщикам» (царю и Богу), но Достоевского-писателя ставил в один ряд с Шекспиром, а «Братьев Карамазовых» называл «величайшим романом из всех, когда-либо написанных».
Этот парадокс его наследия жив и сегодня. В Сан-Франциско, в епископальном храме Святителя Григория Нисского, есть гигантская фреска «Танец святых». Иконописец Марк Дьюкс в 2009 году изобразил там сонм праведников, танцующих вместе. Рядом с Чарльзом Дарвином, Махатмой Ганди, Анной Франк и Серафимом Саровским, взявшись за руки, танцует и Федор Достоевский. И никакого Тургенева. На его могиле в Александро-Невской лавре выбиты слова, которые он взял эпиграфом к своему последнему роману, «Братьям Карамазовым»: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода». Он принес.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера