В рыбном ряду у морвокзала пахло так крепко, что пальцы сами прилипали к пакету. Очереди почти не было. Марта взяла номерок и встала к стойке «Городской мост памяти». Над стойкой — бюджетный логотип: две параллельные линии, будто пирсы в тумане.
— Пакет на девяносто, — сказала она.
Кассирша — бледная, с обгрызенными ногтями — подняла взгляд.
— С разовой активацией или дробно?
— Разовой, — Марта сунула карту. — Налички все равно нет.
Кассирша молча провела терминалом. Бумага сипло выплюнула чек и тонкий пластиковый прямоугольник с голографной кромкой. На обороте мелким шрифтом мелькали слова, но Марта их не читала. Она знала, что там. Просто не хотела сейчас это видеть.
Дома она поставила «маяк» на подоконник. Серый куб с мягким светящимся швом вокруг. Название модели — «Брод-3». Насмешка, конечно: как будто можно перебрести. Она приложила карточку к щели — пик — и экранчик показал: «Остаток: 90». Марта нажала на круглую кнопку.
— Мам, — сказала в пустую комнату, — приходишь?
Щелчок, как от дверного глазка. Потом звук шагов в коридоре. Мать вошла, так же как в последний раз — в пашмине, смешной, винного цвета; волосы собраны на затылке, из ушей свисают маленькие янтари.
— Ты меня правда позвала, — сказала мать, и голос у нее был земной, чуть усталый. — Ну что, чай?
Они сидели на табуретках, как раньше. Разговор тек легко. Мать удивлялась новым ценам, смеялась над чужими новостями, ругала мартышкин ремонт в доме напротив. Марта рассказала о сменах, о том, как в больницу везли рыбака с травмой, как спасли. Они молчали немного, просто глядели на окно: за стеклом — сизый туман и звук гудка за причалом.
— Дочка, — сказала мать, когда уже темнело, — с кем ты теперь смеешься?
— С никем, — ответила Марта честно.
Мать дотронулась до ее щеки.
— Я не для смеха. Я для того, чтобы ты потом шла дальше.
К вечеру «маяк» тихо моргнул. День кончился. В квартире снова было одно дыхание.
Потом были другие дни. Марта звала отца — он возник в куртке с масляными пятнами и, смеясь, полез чинить кран, хотя он тек с прошлого лета. Звала Леку — старшую сестру, которая познакомила ее с первой книгой, где по-настоящему больно и по-настоящему легко. Они купили пирожков и вышли на сопку — ступени влажные, сверху видно огни и черневшую воду.
— Ты опять худеешь, — сказала Лека, прищурившись. — Не увлекайся.
— Я просто устаю на сменах, — отмахнулась Марта.
— Устаёшь не только там.
Был еще Димка — одноклассник, который утонул в июне, когда они были моложе и глупее. Он появился в шапке-ушанке, хотя был июль, и стеснялся своей смертной повадки опаздывать.
— Помнишь, как мы ныряли у старых свай? — спросил он.
— Помню, — сказала Марта. — Я сейчас туда не хожу.
— И правильно, — кивнул он, улыбаясь. — А то я опять тебя вытаскивать не смогу.
Однажды она попробовала позвать бабушку. Та пришла неспешно, как всегда, и сразу прошла на кухню — искать палочку корицы в хламе третьего ящика.
— У тебя опять пустая сольница, — сказала, укоризненно. — И зелени нет. Что это за жизнь?
— Обычная, ба.
— Не притворяйся. Ты все сюда переправляешь, — бабушка стукнула костяшками пальцев по «маяку». — Как мешки с картошкой по мосткам. Только мешки эти — твои дни.
— Я знаю, — тихо сказала Марта.
— Не знаешь. Если бы знала — берегла бы.
Они пили чай. Бабушка шуршала пакетиками, шептала какой-то давний стишок. К вечеру ушла. В прихожей остался слабый запах аптечной ромашки и нацарапанное в блокноте: «Купить соль. Зелень. Себя не забыть».
Город жил своим ходом. Рыбный ряд по выходным шумел до хрипоты. Трамвай у конечной вечно останавливался — водитель выходил курить и разговаривать с торговками розовыми креветками. В больнице на проспекте ломались лифты. Марта ночами ехала по вызову, по утрам засыпала на стуле, в куртке поверх. Между сменами она тянулась к кубу на подоконнике — как кот к тёплому месту. Нажимала кнопку. Пик. «Остаток: 63». «Остаток: 41». «Остаток: 24».
Лев, коллега из операционной, однажды заглянул на чай.
— У тебя глаза как у людей с севером за плечами, — сказал он. — Тусклые, но упрямые.
— Я нормально. Просто не сплю.
Лев потрогал «маяк».
— Слушай, я не святой, — он усмехнулся. — Я бы тоже позвал. Кто бы отказался? Но это штука взамен что-то берет. Ты же медик. Ты видишь.
— Вижу, — Марта посмотрела на свои пальцы. Костяшки — тонкие, ногти — обломаны, кожа — сухая, как бумага. — Но я живу. И они тоже.
— Они — нет, — мягко сказал Лев. — Ты — да. Пока.
Он ушел. На столе осталась его чашка с разводами чая и круглая мокрая тень от нее — как луна на план-схеме.
В один из редких свободных дней она пошла в офис «Моста» — нужно было заменить зарядный шнур. Тот же логотип с пирсами. Та же кассирша, только с бинтом на пальце.
— У вас документы? — спросила кассирша.
— Зачем?
— У нас проверка. Переучет абонементов. Вам письмо приходило.
На стене висел стенд: «Часто задаваемые вопросы». Под стеклом — короткие ответы: «Можно ли звать животных? Нет». «Что, если пришедший не захочет уходить? Придется подождать до окончания суток». «Почему возвращенные плачут? По-разному». И еще один пункт, третий снизу — крупнее остальных: «Важно: каждая активированная встреча списывает из остатка жизни абонента один календарный день. Вы подтверждаете это при покупке». Под ним — дописано маркером: «Читайте внимательно».
— Вы и так все знаете, — сказала кассирша, заметив, куда Марта уставилась. — Но все равно спрашиваете. Мы не можем не продавать.
— А кто может? — спросила Марта.
— Никто, — пожала плечами кассирша, поправляя бинт.
Осенью в город пришел настоящий туман — белый, мокрый, плотный. Морвокзал стих. Марта звала отца, и они вместе шли вдоль сеток с рыбой, слушали, как едва слышно шуршит вода под настилом. Она звала мать, и та раскладывала на диване старые фотографии, выбирала, где она смеется лучше. Звала Димку, и он просил купить наконец себе сапоги — «ну что ты как ребенок». Звала Леку. Лека расстраивалась, когда видела в прихожей только одну пару ботинок.
— Ты с кем умеешь жить, кроме нас? — спрашивала она.
— Пока ни с кем.
— Попробуй, — Лека смотрела на Марту так, будто за ее плечами что-то стояло и ждало.
— Что?
— Что угодно, — сказала Лека. — Что не мы.
К декабрю в «маяке» стало пусто говорить. «Остаток: 1». Этот один день лежал у Марты в кармане — как монета, которую трудно отдать. Она ходила с ней на смены, в магазин, на остановку. Она вертела ее в пальцах, когда записывала фамилии пациентов. Она засовывала монету под язычок сапога и забывала, а потом находила и вздрагивала, словно чья-то ладонь взялась за щиколотку.
Она решила позвать бабушку. Спросить прямо: «Мне хватит? Я ведь смогу остановиться?». Но утром, когда взошло редкое зимнее солнце и через стекло прошел золотой бликовый прямоугольник, она вдруг поняла, что хочет другого.
Марта набрала номер.
— Лев? Придешь пораньше? Я суп сварила.
— Сегодня? Я после дежурства…
— Знаю. Все равно приходи.
Она поставила кастрюлю на маленький огонь. Убрала со столешницы витые обертки от карамелек, которые оставляла мать. Вынула из третьего ящика палочку корицы — нашла прошлой осенью, когда бабушка ругалась. Сольницу наполнила досуха. Купила зелень.
В шесть Лев пришел. Он снял шапку, потер ладонями лицо. Сел, как у себя, молча. Они ели суп. Он был обычный, как любая вещь, не обещающая чуда. И от этого Марте было тепло.
— Зачем позвала? — спросил Лев, когда они облизали ложки.
— Чтобы попробовать навык, — сказала Марта. — Жить с живым.
Он усмехнулся.
— И как?
— Пока трудно.
Они разговаривали ни о чем. Слушали, как пар гудит на плите. За окном кто-то шаркал лопатой по настилу. Марта вдруг поймала себя на том, что сидит и просто сидит. Ни в одном углу комнаты никто не тает. Никто не исчезает, когда чиркнет по экрану «маяка» секундарная черта.
Когда Лев ушел, она долго мыла тарелки. Потом вытерла «маяк» тряпкой, как обычно. На его боку блеснула та самая табличка. Она впервые за долгое время прочитала ее вслух, честно, как списки дежурств у поста:
— «Каждая встреча с теми, кого нет, отнимает день у тех, кто есть».
Она держала в пальцах карточку с голографной кромкой. На дисплее моргнуло: «Остаток: 1». Вечер тянулся неторопливо, как сетка из мокрой веревки. Можно было нажать кнопку. Можно было позвонить еще кому-то живому.
Марта положила карточку обратно в конверт и спрятала в ящик, рядом с корицей. Закрыла. Села на подоконник. Смотрела на туман, в котором гудел порт.
— Завтра, — сказала она тишине. — Завтра — посмотрим.
Она не была героиней. Не давала клятв и не ломала штурвал пополам. Она просто оставила один день там, где он может пригодиться. А «маяк» стоял себе на подоконнике, чистый, холодный, молчаливый. И от этого было немного страшно и немного спокойно.