Вера проснулась от странного ощущения тяжести и онемения. Она лежала на боку, и правая рука затекла до мурашек. Девушка попыталась повернуться, но не смогла. Что-то маленькое и теплое лежало на ее руке. Вера осторожно приподнялась на локте и замерла. Рядом, свернувшись калачиком, прижавшись щекой к ее ладони, спала Сонечка. Девочка дышала ровно и глубоко, ее губы чуть вздрагивали, а ресницы отбрасывали легкие тени на бледные щеки. Видимо, ночью она тихо пробралась в комнату и устроилась рядом, найдя утешение рядом с мамой.
Сердце Веры сжалось от щемящей нежности, еще недавно незнакомого чувства. Она не была матерью. У нее не было ни опыта, ни права на эту безграничную детскую доверчивость. Она была самозванкой в этом красивом, уютном мире.
Осторожно, миллиметр за миллиметром, она попыталась высвободить руку. Сонечка что-то пробормотала во сне и крепче прижалась щекой к руке Веры. Она замерла, боясь разбудить малышку. Но было уже поздно.
Девочка пошевелилась, ее длинные ресницы дрогнули, и она открыла глаза. Сонные глазки сфокусировались на лице Веры. И тогда случилось чудо. По лицу Сони расплылась самая настоящая, сияющая, детская улыбка. Она была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи.
— Я решила прийти к тебе, чтобы ты точно никуда больше не ушла, — прошептала Соня, ее голос был хриплым ото сна, но полным безграничного счастья.
Вера, все еще находясь во власти этого утреннего откровения, не смогла удержаться и улыбнулась в ответ. Она провела рукой по мягким волосам девочки.
— Я не уйду, помнишь, мы с тобой договаривались.
— Хорошо, — Соня потянулась, как котенок. — Пойдем завтракать, я такая голодная!
Она спрыгнула с огромной кровати, ее маленькие босые ножки зашлепали по прохладному паркету. На пороге она обернулась, ее лицо стало вдруг серьезным, почти деловым.
— Ну, давай же, ты разве не помнишь, что нужно успеть спуститься, пока папа не уехал.
Сердце Веры упало. Встреча с Артемом была последним, чего ей хотелось в этот момент. Весь этот фарс, эта игра давались ей с огромным трудом. Она боялась его пронзительного, оценивающего взгляда, боялась выдать себя неловким движением или словом. Но отступать было некуда. Пришлось поторопиться.
Она заглянула в свою скромную сумку, стоявшую у стены, как напоминание о прошлой жизни. Нужно разобрать вещи... Чуть позже...
Вера достала немнущийся домашний костюм — практичный, неброский, купленный на распродаже. Быстро переодевшись и умывшись прохладной водой, чтобы прогнать остатки сна, она вышла в коридор и спустилась по широкой лестнице в столовую.
Артем уже сидел за огромным столом из темного дерева. Перед ним стояла чашка с дымящимся кофе, а сам он, хмурясь, изучал что-то на экране своего смартфона. Он выглядел собранным, деловым и отстраненным.
Сонечка, словно ласточка, подлетела к нему.
— Папочка, доброе утро! Смотри, мама пришла! — радостно сообщила она, обнимая его за шею.
Артем оторвался от телефона. Его взгляд скользнул по сияющему лицу дочери, и Вера увидела, как его строгие черты смягчились, а в уголках глаз обозначились лучики морщинок. Он был по-настоящему рад.
— Доброе утро, солнышко, — он поцеловал ее в макушку, а потом поднял глаза на Веру. Взгляд его снова стал непроницаемым, но он кивком пригласил ее за стол. — Доброе утро.
— Доброе утро, — тихо ответила Вера, опускаясь на стул напротив.
В этот момент появилась Марья Ивановна. Она молча, с каменным лицом, поставила перед Верой фарфоровую тарелку с яичницей и ломтиком авокадо, а рядом положила целую коллекцию столовых приборов, сверкающих холодным серебряным блеском. Вера с тоской посмотрела на эту роскошь. Она не привыкла к таким завтракам и тем более к такому количеству вилок и ножей. Она боялась запутаться, взять не тот прибор и выдать свою «непринадлежность» к этому миру.
Артем, казалось, не замечал ее напряжения. Он допивал кофе, изредка бросая на нее короткие, деловые взгляды. Сонечка же, сидя между ними, весело щебетала, словно пытаясь за один присест наверстать упущенные недели молчания. Она рассказывала о своем сне, о том, какую куклу она сегодня будет купать, и постоянно обращалась к Вере, называя ее мамой. Каждое это слово отзывалось в душе Веры болезненным, но сладким эхом. Она никогда никого не обманывала...
Наконец, Артем отодвинул свою чашку и взглянул на часы.
— Мне пора. В офисе совещание, а потом еще переговоры, — он встал, поправил манжет рубашки. — Пока, зайка, будь умницей.
— Пока, папочка! — Соня помахала ему рукой.
Он перевел взгляд на Веру. В его глазах читалась не просьба, а мягкое, но неукоснительное напоминание.
— Помните, о чем мы договаривались…
— Я помню, — кивнула Вера, чувствуя, как под взглядом Марьи Ивановны у нее горят щеки.
С уходом Артема в столовой словно стало легче дышать. Напряжение, исходившее от него, рассеялось. Но его место тут же заняла тяжелая, неодобрительная аура домработницы. Марья Ивановна молча убирала со стола, и каждый ее жест, каждый взгляд, брошенный в сторону Веры, кричал: «Ты здесь чужая. Ты не имеешь права».
Но Сонечка не замечала напряжения, витавшего в столовой. Она схватила Веру за руку и потащила за собой.
— Пошли, мамочка, я тебе покажу моих новых кукол! Ты же их не видела, папа недавно купил! И мои рисунки!
Они поднялись в комнату Сони. Девочка с восторгом показывала свои сокровища: куклу с фарфоровым личиком, коллекцию пони, целую армию плюшевых зверей. Потом она достала толстый альбом с рисунками.
— Смотри, как я нарисовала котика! А это наш дом! А это мы с тобой и папой!
Вера с удивлением разглядывала рисунки. Для своих лет Соня рисовала очень хорошо. Линии были уверенными, цвета подобраны гармонично.
— Мамочка, ты так красиво рисуешь, — вдруг сказала Соня, глядя на Веру с обожанием. — Нарисуй мне феечку! Помнишь, ты мне рисовала в том альбоме? Я сейчас достану!
Сердце Веры замерло. Худшее, что она могла сделать в этой жизни, — это рисовать. Ее художественные таланты ограничивались кривыми домиками и солнышком в углу листа. В школе учитель снисходительно ставил ей четверки, и то только за старание.
Малышка тем временем влезла на стул и достала с верхней полки шкафа большой, красивый альбом в бархатном переплете. Она протянула его Вере.
— Вот, смотри. Эта фея — последняя, здесь еще пустые странички. Нарисуй, пожалуйста, самую красивую-прекрасивую фею!
Вера с замиранием сердца открыла альбом. И ахнула. Рисунки, выполненные рукой Елены, были потрясающими. Легкие, воздушные акварельные зарисовки, тонкие карандашные наброски, яркие, сочные портреты. Это был мир, полный цвета, фантазии и жизни. Феи, изображенные на страницах, казалось, вот-вот вспорхнут и улетят.
Вера поняла, что она «попалась». Прямо сейчас, в первый же день, ее обман будет раскрыт. Она не сможет нарисовать ничего даже отдаленно похожего.
— Сонечка, я… кажется, разучилась рисовать… — проговорила она, чувствуя, как горит от стыда.
Девочка посмотрела на нее с искренним удивлением.
— Как разучилась? А так бывает? Совсем-совсем? — ее глаза вдруг засияли. — И ты больше не будешь работать дизайнером? Вот замечательно! Будешь чаще со мной!
Эта детская логика тронула Веру до глубины души. Для Сони потеря маминого таланта была не трагедией, а возможностью получить больше внимания.
— Соня, а мама разве раньше много работала? — осторожно спросила Вера, пытаясь составить более полный образ женщины, чью роль она играла.
— Очень, — кивнула девочка, и в ее голосе послышалась легкая грустинка. — Ты и с подружками болтала по телефону, и ездила куда-то. Я скучала, сидела с няней. А теперь мы будем вместе!
— Хорошо, — улыбнулась Вера, поглаживая ее по голове. — Тогда, чем мы займемся?
— Сейчас переоденем всех моих кукол, будет игрушечная вечеринка! — объявила Соня. — И сами найдем себе красивые наряды! Пойдем в твою комнату, там в шкафу много всего висит!
И она, не дожидаясь ответа, снова схватила Веру за руку и потащила ее через коридор в ту самую большую спальню, где обитал Артем. Комната, которая когда-то принадлежала и Елене. Девочка уверенно подбежала к одной из стен и открыла потайную, почти невидимую дверь, ведущую в гардеробную.
Вера застыла на пороге, пораженная. Это был не просто шкаф. Это был целый бутик. Полки, ломящиеся от свитеров и футболок, стойки с идеально развешанными платьями, блузками, брюками и юбками, с аккуратно расставленной обувью. Ящики, наверняка полные бижутерии и аксессуаров. Воздух был пропитан тонким, едва уловимым ароматом дорогих духов — тот самый запах, что она уловила в первый вечер. Запах Елены.
— Ты чего застыла? — удивилась Соня. — Ты и наряды свои забыла? Давай, вспоминай! Ты у зеркала крутилась, наряжалась, а я на тебя смотрела. Ты такая красивая! Правда, волосы у тебя отрасли, прическа точно не та, у тебя вот такая была. — И Сонечка сунула в руки Веры фото своей настоящей мамы.
Вера посмотрела на фотографию, поставила на тумбочку и сделала неуверенный шаг внутрь. Ее пальцы дрожали, когда она провела по шелковому платью цвета спелой вишни. Странное ощущение появилось внутри. Какое-то волнение, тепло и, немного страх. Она выбрала платье почти наугад — первое, что попалось под руку. Оно было простым по крою, но ткань говорила о своей баснословной стоимости.
— А теперь наряжаться и играть с куклами в вечеринку! — прокричала Соня и выбежала из гардеробной.
Вера осталась одна среди этого мира чужих вещей. Ее взгляд упал на туалетный столик, уставленный хрустальными флаконами. И на фотографии в серебряных рамках. Много фотографий. На всех — она. Нет, не она. Елена. На одной — с беззаботной улыбкой на яхте, ветер развевает ее короткие каштановые волосы. На другой — на каком-то светском рауте, в ослепительном вечернем платье, с бокалом в руке. Ее глаза сияли уверенностью и счастьем. Она жила на полную катушку, дышала полной грудью. Она была полной противоположностью Вере — скромной, застенчивой, привыкшей к серым будням.
Вера поймала свое отражение в огромном зеркале. И снова испытала тот же шок, что и в торговом центре. Она лишь приложила платье к себе, а перед ней стояла Елена. Та же фигура, те же черты. Но отражение было безжизненным. В ее глазах не было того огня, той искры, что сверкала на фотографиях. Это была лишь бледная, неуверенная копия.
С платьем в руках она вышла из гардеробной и чуть не столкнулась в дверях с Марьей Ивановной. Домработница стояла, скрестив руки на груди, и ее взгляд, тяжелый и осуждающий, упал на платье в руках Веры.
— Это не мое дело, Артем Павлович разрешил, — начала она, и ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, как отточенная сталь. — Но лучше бы Вам не трогать ее вещи. Они не для… посторонних.
Вера почувствовала, как по ее щекам разливается горячая краска. Она хотела что-то резко ответить, отстоять свое — какое бы то ни было — право быть здесь. Но слова застряли в горле. Ведь Марья Ивановна была права. Она была посторонней. Ворвавшейся в чужую жизнь, в чужой гардероб.
— Я… я просто выполняю просьбу Артема Павловича, — с трудом выдавила она. — Для Сонечки.
— Для Сонечки, — повторила Марья Ивановна, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Только бы ей от этого не стало хуже. Второй раз терять мать… — Она не договорила, развернулась и молча удалилась по коридору.
Вера, сжимая в руках шелковое платье, почувствовала себя окончательно одинокой и потерянной в этом огромном, холодном доме. Единственное, что она поняла – это то, что Марье Ивановне не безразлична судьба девочки.
Так начались ее первые дни Веры в роли «мамы». Дни, наполненные смехом Сони, ее бесконечными «почему» и «как», играми в куклы, чтением сказок на ночь. Они почти не выходили из дома, проводя время в игровой или на закрытой территории участка, где была прекрасная детская площадка.
Вера постепенно осваивалась. Она училась понимать ритм этого дома, привычки Сонечки. И с каждым часом она все больше привязывалась к этой девочке. Ее ранимость, ее внезапные возвращения в молчаливую задумчивость, ее безудержная радость от простых вещей — все это трогало Веру до слез. Она ловила себя на том, что забывает о своей роли, о Павле, о своей прошлой жизни. Она начала радоваться, что живет этим моментом. Жила ради сияющих глаз Сони. И, незаметно, расцвела сама.
Артем появлялся поздно вечером, часто тогда, когда Соня уже спала. Он тихо ужинал, задавал Вере короткие, деловые вопросы: «Как день?», «Что ела Сонечка?», «Какое настроение?». Его благодарность была сухой, почти формальной, но Вера видела, как он смотрит на спящую дочь, как его лицо преображается, становясь мягким и беззащитным. Он был любящим отцом, разбитым горем мужчиной, пытающимся склеить осколки своего мира.
Он наблюдал. Молча, ненавязчиво. Вера чувствовала его взгляд на себе, когда она играла с Соней в саду, когда сидела рядом за завтраком или ужином.
Артем видел, как его дочь счастлива, как к ней возвращается быстрая речь, смех, интерес к жизни. И в его глазах, помимо благодарности, начало просыпаться что-то еще — недоумение, любопытство. Он видел не просто актрису, исполняющую роль. Он видел женщину, которая искренне отдается материнству.
Марья Ивановна оставалась холодной и неприступной. Она выполняла свои обязанности безупречно, но ее молчание было красноречивее любых слов. Она видела, как Вера невольно копирует привычки Елены — как поправляет волосы, как смеется, как определенным жестом берет чашку. И каждый раз ее лицо становилось еще суровее.
Однажды ночью Веру разбудил тихий, жалобный стон. Она вскочила и побежала в комнату к малышке. Девочка металась в постели, она пылала жаром. Вера прикоснулась к ее лбу — он был сухим и обжигающе горячим.
Паника, холодная и цепкая, сжала ее сердце. Она бросилась в комнату Артема, забыв о приличиях, и растолкала его.
— Артем! Соня! У нее температура!
Он мгновенно пришел в себя. Они вдвоем подбежали к девочке. Артем тут же позвонил врачу. Пока они ждали, Вера, не говоря ни слова, принялась действовать. Она принесла кувшинчик с прохладной водой, начала обтирать горячее тельце, меняла ей пижаму, промокала лоб влажным полотенцем. Ее движения были уверенными, полными материнской нежности. Она шептала Соне успокаивающие слова, гладила ее по голове.
Артем стоял в стороне. Он, успешный бизнесмен, привыкший контролировать любую ситуацию, был бессилен перед болезнью дочери. Он смотрел на Веру, на ее руки, заботливо ухаживающие за его ребенком. И в этот момент что-то в нем дрогнуло. Окончательно и бесповоротно.
Приехал Михаил Петрович, осмотрел Соню.
— Ангина, — констатировал он. — Ничего критичного, но нужен покой и хороший уход. — Он одобрительно посмотрел на Веру. — Вы все делаете правильно. Продолжайте сбивать температуру. Я выпишу лекарства. Выздоравливай, Сонечка.
Уходя, он тихонько сказал Артему:
— Поразительное сходство! Если бы я знал, что Елены больше нет, я бы сказал, что это она... Хотя... взгляд другой, теплее, простите за откровенность.
Вера не отходила от кровати девочки всю ночь и весь следующий день. Она почти не спала, отпаивала Соню теплым чаем с малиной, читала ей сказки, когда та бредила, просто сидела рядом, держа ее за руку. Она забыла о своей роли, о договоре. Она просто не могла по-другому. Этот ребенок стал для нее родным.
Артем отменил все встречи. Он сидел в соседней комнате, принося ей чай, они по очереди сидели с Сонечкой. Он видел искреннюю тревогу Веры.
— Спасибо, — сказал он ей глубокой ночью, когда температура у Сони наконец спала и она уснула спокойным сном. Он стоял в дверях, и в его глазах не было привычной строгости. Только усталость и что-то похожее на уважение. — Я не думал, что вы… Я бесконечно Вам благодарен.
— Не за что, — тихо ответила Вера, не отрывая взгляда от спящей Сони. — Я же… она поправится.
Артем не ответил. Он просто смотрел на нее, и в его молчании было больше смысла, чем в любых словах.
Кризис миновал. Сонечка пошла на поправку. И их связь, связь между «мамой» и дочкой, стала еще крепче, прошла через испытание болезнью. Вера окончательно вошла в жизнь этого дома.
И Артем начал понимать, что в их жизнь вошла не просто «няня» или «актриса». Вошла Вера. Со своей добротой, своей искренностью, своей тихой, но несгибаемой силой воли и стремлением помочь.
Однажды вечером, когда Соня, уже почти здоровая, смотрела мультфильмы в гостиной, а в доме царила редкая тишина, Вера решила воспользоваться моментом. Она вспомнила слова Артема о папке с рисунками Елены. Ей безумно хотелось узнать о той женщине больше. Не из праздного любопытства, а из какого-то смутного, необъяснимого чувства связи. Оно возникало каждый раз, когда Вера дотрагивалась до вещей Елены или видела ее фотографии.
Вера зашла в кабинет. На массивном столе лежали бумаги, но ее взгляд сразу упал на ту самую, знакомую по описанию, папку из плотного картона. Она села в кресло Артема, чувствуя себя немного неловко, и открыла ее.
И снова она попала в волшебный мир, созданный рукой Елены. Пейзажи, портреты, абстрактные композиции. Каждый рисунок дышал жизнью, энергией, талантом. Вера с восхищением перелистывала страницы. И вдруг ее пальцы наткнулись на что-то странное. Один из рисунков был незаконченным. Похоже, Елена рисовала портрет. Была почти закончена улыбающаяся женщина с красивыми вьющимися волосами. Она не была похожа на Елену. Рядом с женщиной был лишь легкий, схематичный набросок мужской фигуры. Не Артема. У этого мужчины были другие черты.
Вера задумалась. Кто это? Друг? Коллега? Она аккуратно вынула лист, чтобы рассмотреть его получше. И под ним она увидела фотографию. Старую, потрепанную по краям.
Она взяла ее в руки. На пожелтевшей фотографии было запечатлено крыльцо какого-то старого здания. На ступеньках стояла молодая, счастливая пара. Мужчина, высокий, статный, в костюме-тройке, с гордостью и нежностью держал на руках завернутого в одеяло младенца. Рядом с ним, придерживая его под локоть, стояла изящная женщина в легком летнем платье. Та самая, с рисунка. Они сияли от счастья, глядя в объектив.
«Родители Елены», — вспомнила Вера слова Артема. Дмитрий Сергеевич и его жена.
Ее взгляд машинально скользнул по краю фотографии, выхватывая второстепенные детали. И вдруг она оцепенела. Ее пальцы похолодели, а дыхание перехватило.
Нет, лица молодых родителей ничего ей не говорили. Но… в самый край кадра, слева, попала еще одна фигура. Одинокая женщина. Она стояла чуть поодаль, в тени, словно не решаясь приблизиться к счастливому семейству. Она тоже держала на руках сверток с младенцем. Но на ее лице не было ни радости, ни торжества. Только усталая печаль и какая-то отрешенность.
Вера узнала ее. Несмотря на молодость, несмотря на прошедшие годы.
Это была ее мама...
Мир вокруг поплыл. Звуки за окном, тиканье часов в кабинете — все смешалось в оглушительный гул. Она не дышала, впиваясь в изображение. Ее мама. Молодая, несчастная, только что родившая. И она стояла у того же роддома, в тот же день, что и родители Елены.
Пазл, ужасный и невероятный, начал складываться в ее голове. Сходство. Невероятное, пугающее сходство. Оно не было случайным.
Не помня себя, она вскочила с кресла и выбежала из кабинета. Она мчалась по коридору, не видя ничего вокруг, и ворвалась в гостиную, где Артем разбирал почту.
— Артем! — выдохнула она, перекрывая ему дыхание. — Простите, пожалуйста, что отвлекаю. Это очень важно, я думаю, можно выяснить, почему мы с Еленой на одно лицо. Я нашла фотографию в папке с рисунками.
Она протянула ему пожелтевший снимок. Ее рука дрожала.
Артем, удивленный ее горячностью, взял фотографию.
— Да, это родители Елены. Дмитрий Сергеевич забирает жену с дочкой из роддома, — сказал он, не понимая.
— А это… — Вера подошла ближе и дрожащим пальцем ткнула в одинокую фигуру на краю снимка. Ее голос сорвался до шепота, полного ужаса и надежды. — А это моя мама…
Артем прищурился, пристально вглядываясь в изображение. Он разглядел одинокую фигуру молодой женщины, стоявшую в стороне и смотревшую на фотографирующуюся пару. И черты лица… те самые черты, что он видел каждый день последние годы. Черты Лены. Теперь и черты Веры.
Он медленно поднял на нее глаза. В его взгляде было то же потрясение, то же неверие, что и у нее.
Тишина в гостиной стала густой и звенящей. Тайна, витавшая в воздухе с самой их первой встречи в торговом центре, наконец обрела свою первую, ошеломляющую зацепку.
Понравился рассказ - поставьте лайк, поддержите автора! Будет стимул поскорее написать продолжение истории 👍🧡
Авторский рассказ, четвертая часть. M.L
Начало рассказа здесь 📌