— Просто нынешние женщины совершенно избалованы всей этой вашей техникой. Без розетки — как без воздуха!
Солнечный луч пробивался сквозь тюлевую занавеску, высвечивая танцующие пылинки, которые Светлана клялась, что видит только она одна. Она сделала глубокий, почти беззвучный вдох, ощущая, как прохладный воздух щекочет ноздри, мысленно сосчитала до десяти и продолжила молча разбирать сумки с продуктами. Каждая клеточка её тела кричала от усталости, но на лице застыла маска невозмутимости. Её дом — её крепость, её тщательно продуманный штаб по управлению жизнью. Молодая мама, работающая на полставки, она организовала свой быт с военной точностью, чтобы всё успевать: и отчёты сдавать вовремя, и с трёхлетней дочкой Соней заниматься, устраивая ей развивающие игры и читая сказки, и чтобы в доме был идеальный порядок, а по вечерам пахло уютом и свежей выпечкой — чаще всего, шарлоткой из мультиварки. Посудомойка, стиральная машина с функцией сушки, робот-пылесос по имени Жорик (в честь героя любимого мультфильма дочки), мультиварка, электрочайник с функцией поддержания температуры — каждый прибор был не прихотью, не данью моде, а жизненной необходимостью, верным и надёжным солдатом её маленькой армии, воюющей с бытовым хаосом.
Её свекровь, Катерина Георгиевна, приехавшая погостить на неделю из своего маленького, уютного городка, где время, казалось, застыло в семидесятых, где ещё работали водоразборные колонки на улицах, а веники были в каждом доме, с первых же минут начала свою тотальную инспекцию. Она недовольно скривила губы, услышав, как после ужина мерно загудела посудомоечная машина, словно старый, но надёжный боевой конь. Авторитетно заявила, что еда из мультиварки — «без души», потому что настоящий, правильный борщ, способный пропитать дом ароматом домоседства, требует неусыпного контроля, трёхчасового стояния у плиты с деревянной ложкой наперевес и обязательного добавления «секретного ингредиента» — любви и пота. А когда по полу, деловито жужжа, проехал Жорик, аккуратно собирая невидимые Светлане пылинки, она и вовсе фыркнула, почти выплюнув:
— Чего ж вы теперь, даже веник в руках держать не умеете? Или совсем руки из другого места выросли?
Светлана сдерживалась. О, как она сдерживалась. Она ощущала, как напрягаются мышцы на её шее, как на висках пульсирует маленькая жилка. Она наливала свекрови чай с чабрецом, улыбалась своей самой вежливой, почти механической улыбкой и кивала, убеждая себя, что это не со зла, а от привычки. От привычки жить в мире, где женская доблесть измерялась количеством тазиков с замоченным на ночь бельём, степенью праведной усталости к вечеру и натруженными мозолями на руках. Но внутри, под толстым слоем дочернего терпения, медленно, но верно закипал чайник, уже не электрический, а метафорический. Это был далеко не первый раз, когда свекровь упрекала её в «лёгкой», неправильной жизни, в том, что она «не познала настоящих трудностей».
Вечером, за ужином, когда за окном уже сгущались синие сумерки, а в комнате горел мягкий свет торшера, Катерина Георгиевна, разгорячённая чаем с липовым цветом и чувством собственной правоты, пустилась в воспоминания. С каждым её приездом эти истории становились всё более героическими и эпическими, обрастая новыми, драматичными подробностями, словно старинные легенды. Она с гордостью, почти с надрывом, рассказывала, как в её молодости «всё было совершенно по-другому».
— Бельё-то, Светочка, мы на речке стирали! В проруби, в ледяной воде, да такой, что пальцы сводило! Руками! А потом на коромысле домой несли, в гору, по скользкой тропинке. Спина трещала, но никто не пикнул! Готовили на печи, сначала дров наколоть надо было, а потом растопить, да так, чтобы дым в глаза не шёл. И никто, заметь, не жаловался. Сильные были, настоящие женщины. Не то что нынешнее племя, изнеженное.
Светлана попыталась было мягко, очень деликатно объяснить, что она не лентяйка, что она просто ценит своё время и свои силы, чтобы тратить их на дочку, на мужа, на себя в конце концов, чтобы читать, учиться, развиваться. Что работающая женщина в двадцать первом веке, живущая в мегаполисе, просто не может позволить себе тратить по пять часов в день на ручную стирку и мытьё посуды. Но свекровь лишь отмахнулась, как от назойливой, жужжащей мухи, которая посмела нарушить её монументальный рассказ о былых подвигах.
— Просто нынешние женщины совершенно избалованы всей этой вашей техникой. Без розетки — как без воздуха!
Светлана устало улыбнулась и больше спорить не стала. Бесполезно. Это было как пытаться убедить камень, что он должен летать. Но позже, когда она молча, с тщательно скрываемым раздражением загружала тарелки в посудомойку, под неодобрительным, испепеляющим взглядом Катерины Георгиевны, в её голове окончательно созрел план. Дерзкий, немного хулиганский, но, как ей казалось, единственно верный. Раз уж старшее поколение так тоскует по своему героическому прошлому, стоит подарить ему уникальную возможность вспомнить его на деле, так сказать, пройти тест-драйв.
Утром Светлана встретила свекровь с непривычно бодрой и сияющей улыбкой, в которой Катерина Георгиевна не сразу уловила едва заметную искорку озорства.
— Мама, я всю ночь думала над вашими словами. И знаете, вы абсолютно правы. Мы действительно слишком зависим от всех этих приборов, совершенно обленились. Я предлагаю провести эксперимент! — глаза Светланы блеснули. — Давайте эту неделю проживём, как раньше! По-настоящему! Без электрических помощников!
И, не давая Катерине Георгиевне опомниться и вставить слово, она начала действовать. С решительным видом она выключила из сети посудомоечную и стиральную машины, торжественно заклеив их кнопки бумажками с каллиграфической надписью «СЛОМАНО» и нарисованным крестом. Убрала в самую дальнюю антресоль электрочайник, мультиварку, тостер и даже электрическую кофемолку. Робот-пылесос Жорик был торжественно водворён на своё зарядное место с табличкой «В ЗАСЛУЖЕННОМ ОТПУСКЕ ДО ОСОБОГО РАСПОРЯЖЕНИЯ». Светлана даже вытащила из кладовки старый, когда-то принадлежавший бабушке эмалированный тазик, щётку для белья и кусок хозяйственного мыла.
— Только ручная работа, только традиции! — весело провозгласила она, с грохотом ставя на газовую плиту старый эмалированный чайник, который пылился в дальнем шкафу. — Начнём с кипячения воды на плите!
Муж Андрей, ставший невольным свидетелем этой сцены, растерянно переглянулся с женой. В его глазах читался немой, панический вопрос: «Ты уверена?» Но, увидев её стальную решимость и лукавый огонёк в глазах, он лишь пожал плечами, не рискуя вмешиваться в женские баталии, и молча удалился в комнату пить утренний кофе из френч-пресса, который, к счастью, не попал под санкции. Ему даже стало чертовски любопытно, чем закончится этот женский бунт на корабле. Он был уверен, что это будет незабываемое зрелище.
Поначалу Катерина Георгиевна была бодра, воодушевлена и полна праведного энтузиазма. Она повязала на голову цветастый платок, засучила рукава халата и принялась за дело. Утром она с удовольствием и некоторым шиком кипятила воду в чайнике на плите, уверенно намыливала гору посуды после завтрака, состоящего из яичницы и тостов, и с гордостью, причмокивая, говорила:
— Всё это, деточка, дело привычки. А труд — он облагораживает. Это вам не фитнес ваш бесполезный, это настоящая, полнокровная жизнь! Настоящая закалка духа и тела!
Она даже спела какую-то старинную народную песню, пока мыла посуду, создавая иллюзию идиллической картины из прошлого. Но уже к вечеру её боевой пыл заметно поубавился. Спина после мытья полов внаклонку отчаянно и унизительно болела, мышцы ныли. Руки, отвыкшие от дешёвого хозяйственного мыла, зудели и покраснели, словно у аллергика, а на кухне, несмотря на все её титанические усилия, высилась новая, ещё более внушительная гора грязных кастрюль и сковородок, которые ждали своей очереди.
На второй день случилась настоящая катастрофа с бельём. Постиранное вручную в тазике, отжатое кое-как, оно высохло, но пахло не свежестью альпийских лугов, как громогласно обещал порошок, а… чем-то подозрительным, затхлым и сырым. К тому же, полотенца стали жёсткими, как наждачка, а на любимой блузке Сони появилось некрасивое пятно от не до конца отстиравшегося варенья. Робот-пылесос, сиротливо стоящий в углу, казался ей личным оскорблением, молчаливой насмешкой над её так и не состоявшимся трудовым подвигом, над её гордостью. Она поглядывала на него с нескрываемой тоской.
Светлана вежливо наблюдала за страданиями свекрови, не вмешиваясь и лишь сочувственно вздыхая, словно случайно подбирая нужные моменты для демонстрации своей заботы. Вечером, видя, как та с трудом разгибает спину после очередной порции мытья посуды, как трёт ноющие запястья, она мягко, почти ласково предложила:
— Мама, может, ну его, этот эксперимент? Давайте я посудомойку включу? Вам же тяжело. Мы же не на Олимпиаде.
— Нет-нет! Я же не из тех, кто сдаётся! — с натянутой, почти истеричной улыбкой, сквозь стиснутые зубы ответила Катерина Георгиевна. Непоколебимая гордость, замешанная на упрямстве, не позволяла ей отступить и признать поражение перед этой «избалованной» снохой.
Комичная и одновременно трогательная кульминация наступила на четвёртый день, когда утренний энтузиазм уже сменился полным изнеможением. Светлана вернулась с работы чуть раньше обычного и, ещё не войдя в кухню, услышала странный, приглушённый шум — знакомое, умиротворяющее урчание посудомоечной машины. Зайдя в комнату, она увидела невероятную картину. Перед работающим агрегатом, освещённая его зелёным огоньком, на коленях стояла Катерина Георгиевна и испуганно прижимала палец к губам, обращаясь к машине, как к живому, но очень болтливому существу:
— Тсс! Тише ты, мой хороший, тише! Только не говори никому! Это наш с тобой секрет!
На её лице читалась смесь облегчения, вины и какой-то детской шалости.
Увидев Светлану, она вздрогнула так, словно её поймали на месте самого страшного преступления века, её щёки покрылись пятнами румянца.
— Светочка! Это… это не то, что ты подумала! Я… я всего на одну, самую малюсенькую минуточку её включила… Рук уже совсем не чувствую! — она потрясла красными, натруженными ладонями. — Только Андрею не говори, ладно? Он же смеяться будет! Он же всю жизнь припоминать станет!
Светлана смотрела на неё — растерянную, виноватую и такую смешную в этот момент, в этой нелепой позе, и не выдержала. Сначала из неё вырвался тихий смешок, потом он перерос в настоящий, заразительный хохот. Громко, искренне, до слёз, сгибаясь пополам.
— Мама, — сказала она, отсмеявшись и вытирая глаза, в уголках которых блестели слезинки. — Давайте уже признаем: техника — это не враг, а наш самый лучший и верный помощник. А мы с вами просто из разных поколений, вот и всё. И это нормально.
Катерина Георгиевна тяжело вздохнула, с кряхтением поднимаясь с колен. Её плечи опустились, и она вдруг показалась Светлане такой маленькой и уставшей.
— Может, ты и права, дочка. Ох, и права. Главное, чтобы не техника управляла людьми, а люди — ею. И чтобы руки не болели.
На следующее утро лёд окончательно и бесповоротно тронулся. Катерина Георгиевна с неподдельным, почти детским интересом помогала Светлане готовить обед — теперь уже в спасённой из кладовки мультиварке, внимательно изучая её функции. Они вместе листали в интернете каталоги и выбирали новую, более современную посудомоечную машину для свекрови — «на всякий случай, если руки снова внезапно заболят» или если нагрянут внуки, оставляя горы грязной посуды. А вечером Катерина Георгиевна, уютно устроившись в кресле, под пледом, со смешком говорила по телефону своей лучшей подруге Зое:
— Представляешь, Зоя, я тут поняла одну важную вещь. Электричество не развратило наших женщин, а спасло их! От каторги! От этой вечной гонки и тяжёлого труда! Пусть они живут по-своему, не то что мы в своё время.
В этот момент по комнате тихо, словно призрак, проехал робот-пылесос Жорик, завершая свой маршрут. Он проплыл мимо кресла Катерины Георгиевны, и та, не моргнув глазом, наклонилась и ласково, почти нежно, погладила его по блестящему, круглому корпусу, словно ручного котёнка:
— Молодец, помощничек! Работай, работай. Чистота — залог здоровья!
Дом снова наполнился миром, теплом и уютом, а напряжение, витавшее в воздухе, окончательно исчезло, уступив место мягкой, нежной атмосфере.