— Всё, Маша, так больше нельзя. Я ухожу.
Слова эти, произнесённые тихо, почти безразлично, не раскололи утреннюю тишину кухни, а впитались в неё, сделали воздух густым и вязким, как застывающий сироп. Андрей сказал это, глядя в сторону, на свою чашку с недопитым, остывающим кофе, словно вёл диалог с ней, а не с женщиной, с которой прожил пятнадцать лет. Не было криков, не было звона разбитой посуды, не было даже слабой попытки что-то объяснить. Просто констатация факта, холодная и окончательная, как врачебный вердикт. Мария стояла у плиты, спиной к нему, и её рука с ложкой, которой она помешивала в кастрюльке манную кашу для сына, замерла в воздухе. Она чувствовала, как по спине, от шеи до самого копчика, медленно ползёт ледяная змея парализующего ужаса, но не обернулась. Не хотела видеть его лицо. Боялась увидеть на нём облегчение. Боялась, что если она обернется, мир рухнет окончательно.
Он собирал вещи в старую спортивную сумку, с которой когда-то ездил в спортзал. Не в чемодан. Эта деталь почему-то показалась Марии самой унизительной, самой острой. Чемодан означал бы разрыв, финал, продуманное, взвешенное решение. Сумка же создавала иллюзию временности, поспешности, будто он едет в командировку, на дачу, куда угодно, откуда ещё можно вернуться. Он двигался по квартире, которая вдруг стала для него чужой, как-то боком, стараясь не шуметь, не задевать углы, словно боялся потревожить призраков их общего прошлого. Сложил в сумку пару рубашек, ноутбук, бритвенный прибор, пару носков. Он не взял ни одной фотографии, ни одного подарка, который она ему дарила. Он стирал их общую жизнь, как ластиком стирают неудачный рисунок, безжалостно и методично. Илья, их восьмилетний сын, спал в своей комнате, и это было единственным спасением. Мария молилась про себя, чтобы он не проснулся, чтобы не стал свидетелем этого тихого, страшного предательства. Она слышала, как скрипнула дверца шкафа, как звякнули ключи на полке в прихожей, и каждый звук отдавался в её голове похоронным колоколом.
Он уходил к Ольге. Её имя он назвал позже, в одном из коротких, деловых телефонных разговоров, когда им пришлось решать вопросы с документами. Ольга. Яркая, как экзотическая птица, с копной огненных волос и смехом, похожим на звон бокалов с шампанским. Мария видела её однажды, когда та подвозила их с корпоратива. Ольга сидела за рулём огромного чёрного внедорожника, пахла какими-то терпкими, дорогими духами и смотрела на Андрея так, что у Марии всё внутри сжалось в тугой, холодный комок. Ольга была из другого мира — мира дорогих ресторанов, блестящих машин, лёгких решений и громкого смеха. Мира, в котором для Марии с её домашними котлетами, усталостью в глазах и вечной тревогой за сына места, очевидно, не нашлось.
Первые месяцы после его ухода были похожи на затянувшийся кошмар в замедленной съёмке. Дни сливались в серую, безвкусную массу. Андрей, по всей видимости, ещё испытывал какие-то фантомные боли совести и пытался играть роль приличного человека. Звонил, спрашивал с напускной бодростью в голосе про оценки Ильи, про его здоровье, про то, не нужно ли чего починить. Присылал деньги, ровно ту сумму, которую они когда-то оговорили. Но в каждом его слове, в каждом банковском переводе сквозила такая чудовищная фальшь, что Марии хотелось вымыть руки. Он не интересовался, он отчитывался перед кем-то невидимым, возможно, перед самим собой. Он не помогал, он откупался. Мария не плакала в трубку, не умоляла, не задавала вопросов, которые огнем горели внутри. Она выработала в себе какой-то ледяной, защитный панцирь. Сухо отвечала, передавала трубку сыну, а сама уходила на кухню и открывала форточку, впуская в квартиру холодный, отрезвляющий воздух.
А потом влияние новой, яркой жизни стало окончательно вытеснять старую. Звонки становились всё реже, разговоры — короче. Однажды, в день рождения Ильи, он не позвонил. Совсем. Весь день мальчик просидел у телефона, вздрагивая от каждого шороха в прихожей. Вечером, когда уже зажглись фонари, пришла смс: «Сынок, поздравляю! Папа очень занят, но скоро позвоню. Подарок передам позже». Он так и не позвонил. И подарок не передал. Деньги стали приходить нерегулярно и в меньших количествах. В одном из разговоров Андрей, запинаясь, объяснил это тем, что у них теперь «новая семья, это, понимаешь, такой большой проект, мы взяли ипотеку», а скоро родится «общий ребёнок». Вот это слово — «общий» — прозвучало как выстрел. Значит, Илья теперь стал «необщим»? Прошлым, списанным со счетов активом? Мария молча положила трубку. Внутри неё что-то оборвалось. Последняя тонкая, истлевшая ниточка, связывавшая её с тем, прошлым Андреем, с человеком, которого она когда-то любила.
Страшнее всего было смотреть на сына. Илья ждал. Он ждал с той отчаянной, слепой верой, на которую способны только дети. Сначала он мчался к телефону при каждом звонке, его глаза светились надеждой. Потом стал просто напряжённо вслушиваться из своей комнаты. А потом перестал. Он замкнулся, стал тише, его рисунки наполнились тёмными, тревожными красками. Однажды вечером, когда телефон в очередной раз промолчал, он подошёл к Марии, которая сидела, уронив руки на колени, и просто смотрел на неё. Потом вздохнул своим маленьким, детским вздохом, который показался ей вздохом старика, принёс с полки коробку с пазлом на тысячу деталей и сказал: «Мам, давай соберём море?». В этот момент Мария поняла, что её мальчик повзрослел. Он больше не задавал вопросов об отце. Он принял новую, жестокую реальность и выбрал в ней свою сторону — сторону мамы.
Прошло три года. Целая жизнь. Они с Ильёй научились быть командой, маленьким, но очень сплочённым экипажем на своём собственном корабле. Мария, оттолкнувшись от дна отчаяния, нашла новую, более высокооплачиваемую работу в небольшой IT-компании. Она сделала в их маленькой квартире ремонт, о котором давно мечтала, — сама клеила обои, сама красила батареи, находя в этой физической усталости странное, горькое удовлетворение. Илья увлёкся программированием, ходил в кружок робототехники, и его полка была заставлена смешными, неуклюжими роботами, которых он собирал сам. Их жизнь была нелёгкой, полной бытовых забот и финансовых трудностей, но она была их. Настоящей, честной, без фальши. И вот в один из таких обычных ноябрьских вечеров, когда за окном завывал ветер, а они с сыном, укутавшись в один большой клетчатый плед, собирались смотреть какой-то фантастический фильм, в дверь позвонили.
Мария, думая, что это соседка, тётя Валя, которая иногда заходила за солью, открыла, не спрашивая. На пороге стоял Андрей. Он так изменился, что она не сразу его узнала. Куда-то исчезла былая лощёность, уверенность в себе. Дорогая куртка висела на нём, как с чужого плеча, под глазами залегли глубокие тени, а в глазах плескалась какая-то затравленная тоска. В руках он держал несуразно огромный, яркий пакет из магазина игрушек и коробку с тортом.
— Привет, — сказал он хрипло, и этот звук показался чужим в их тихой прихожей.
Из комнаты, услышав незнакомый голос, вышел Илья. Он замер на пороге и посмотрел на отца. На его лице не было ничего — ни радости, ни обиды, ни удивления. Только холодное, отстранённое любопытство исследователя, разглядывающего под микроскопом незнакомый, давно забытый организм.
— Илюха! Сын! Здравствуй! — Андрей шагнул вперёд, его голос стал суетливым и неестественно громким. — А я… я тебе тут… Подарки! Телефон, самый новый, какой ты хотел! И конфет твоих любимых…
Он протянул пакет, как белый флаг, как взятку. Илья медленно, словно нехотя, взял его. Он не заглянул внутрь. Он просто смотрел отцу прямо в глаза. Долгим, тяжёлым, совсем не детским взглядом.
— Спасибо, — произнёс он так тихо, что его едва было слышно. Развернулся и молча ушёл к себе, плотно притворив дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно.
Андрей растерянно опустил руки.
— Он… он что, не рад?
— А чему ему радоваться, Андрей? — голос Марии был спокоен, но в этом спокойствии чувствовался холод арктического льда. — Внезапному явлению отца, который забыл о его существовании?
Он сидел на её новой, светлой кухне, которую видел впервые, пил чай и что-то говорил. Говорил много, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. О том, как много работал, как ужасно скучал, как Ольга оказалась «совсем другим человеком», не тем, кем казалась. Что она эгоистична, требовательна, что её интересовали только деньги. Мария смотрела на него и чувствовала почти физическую брезгливость от этой лжи. Это было не раскаяние. Это было отчаяние загнанного зверя, который, потеряв всё, ищет старую, безопасную нору.
Разгадка пришла на следующий день. Позвонила Зина, её бывшая коллега, которая жила в одном дворе с Ольгой. «Машка, ты сидишь? — затараторила она в трубку без предисловий. — Наш-то Аполлон вчера от своей рыжей фурии съезжал! Она ему чемоданы прямо на лестничную клетку выставила! Говорят, он там с её же лучшей подругой замутил. Представляешь, какой козёл!». Зина ещё что-то говорила, но Мария уже не слушала. Пазл сложился. Его привело сюда не прозрение. Его привела катастрофа. Он пришёл не к ним, он пришёл от неё.
Вечером он пришёл снова. Уже без подарков. Только с тщательно отрепетированным страданием на лице.
— Маша, я всё понял. Я был полным идиотом. Я люблю только тебя и Илью. Я каждый день думал о вас. Прошу, умоляю, дай мне ещё один шанс. Давай начнём всё сначала, ради нашего сына. Ему же нужен отец!
Он говорил правильные, выверенные слова. Слова, которые она когда-то так хотела услышать, выплакивая ночи в подушку. Но сейчас они были мертвы, как прошлогодние листья.
— Андрей, — она остановила его спокойно, без ненависти, почти с равнодушием. — Поздно. Та река, в которую ты хочешь войти, давно высохла. А мы с сыном на её месте уже построили дом. И в нём для тебя, извини, нет места. А отец… отец Илье был нужен тогда, когда он плакал по ночам и спрашивал меня, почему ты его больше не любишь.
В этот момент дверь детской приоткрылась, и на пороге появился Илья. Он всё слышал. Он подошёл к отцу вплотную, задрал голову и посмотрел ему прямо в глаза.
— Пап, ты уже уходил один раз. Пожалуйста, не возвращайся. Нам с мамой и без тебя хорошо. Правда.
Андрей отшатнулся, словно от удара. Эти тихие, спокойные слова одиннадцатилетнего мальчика оказались страшнее любой пощёчины. Кажется, до него наконец-то дошло. Не глубина его вины. А глубина его потери. Он молча, сгорбившись, развернулся и пошёл к выходу.
— Простите, — бросил он, не оборачиваясь, и дверь за ним тихо захлопнулась.
Мария повернула ключ в замке. Она не чувствовала ни злорадства, ни удовлетворения. Она чувствовала облегчение. Огромное, будто с её плеч сняли невидимую, но невероятно тяжёлую плиту, которую она носила все эти годы.
Илья подошёл сзади и обнял её так крепко, как только мог.
— Мам, мы ведь и без него справимся.
Она повернулась к нему, обняла своего маленького, но такого сильного и мудрого мужчину и улыбнулась. Впервые за много лет по-настоящему, до самых кончиков ресниц.
— Конечно, сынок. Мы всегда справлялись.