Предыдущие главы.
— Больно крови много в этой твоей истории, Никита, — цокнул Кирпич. — Чистый триллер! Ужастик-голливуд!
— Разве ж это много? В батальоне за два года шестьдесят три человека погибло, забыл?
— Так то ж в Афгане!
— Братцы! Помянем всех наших пацанов из нашего слав- ного батальона! — предложил Большеногин.
Помянули.
— Насчет Голливуда ты не совсем прав, Кирпич, — заме- тил дотошный граф-князь Серж. — По ихним канонам, даже если герой погибает, то предварительно всех го@внюков сво- дит на нет. А у Никиты получается, что этот… Давыденко, который и есть главный злодей, жив остался.
— Вообще-то я не закончил, — заметил педантичный Ро- машкин.
— О как?! — крякнул Кирпич.
— О так!
Командир полка визжал на весь плац. Ярость его была безгранична. Казалось, он вот-вот выпрыгнет из сапог, а пор- тупея лопнет от натуги.
В 22.00 солдатиков отправили в казарму. А офицеры по- прежнему оставались на плацу. Хомутецкий ещё полчаса орал на подчинённых. Особенно досталось взводным, конечно. Кому ж ещё? Шмер ведь был командиром взвода… Шум и ярость. КПД, то бишь коэффициент полезного действия, от подобного шума, от подобной ярости — ноль целых, хр@ен десятых. Но всё-таки выход эмоциям… В заключение Хому- тецкий приказал Давыденко проверить оружие батальона в ружкомнатах и наличие патронов, закрыть оружейки, опе- чатать и оставить ключи у себя.
— Это же касается всех остальных начальников штабов батальонов! Начальник службы вооружения, откуда у этого мерзавца граната?! Разобраться! Перевернуть все каптерки в полку! Обыскать загашники подразделений, канцелярии и проверить подвалы! Заглянуть в каждую тумбочку, в каж- дый сейф! Разойдись!
Комбат Алсынбабаев был бледен как полотно, держался за сердце. Наконец невнятно выдавил из себя:
— Рахимов, инструктируй замполитов. Командиры рот, идите проверяйте казармы. Мирон Михайлович, бери ключи от оружеек и ступай, проверяй оружие и боеприпасы. Пой- ду в медсанбат, полежу. Что-то мне худо… — побрел, шар- кая сапогами по асфальту. Явно боялся за себя, как бы не сняли с батальона за развал дисциплины, за чрезвычайное происшествие. Жулик! Сердце у него, понимаешь!
Рахимов впился взглядом в Ромашкина:
— Никита, хоть ты что-то прояснишь? Какая муха укуси- ла Шмера? Крыша поехала? Бешеная собака цапнула за яйца?
— А я-то при чем тут? Я ему, что, брат? Отец?
— Ты его друг!
— Шкребус с ним больше общался.
— Но он жил в твоей квартире! Вместе пьянствовали!
— И вовсе не жил! Вещи хранил и иногда ночевал И не только я с ним пил, но вы тоже. И комбат, и Антонюк!
— Ну, пошел-поехал! Ещё скажи, я ему гранату в руки вложил и на спусковой крючок нажал!
— А чего вы все на меня валите?!
— Кто — все?
— Командир полка, замполит полка, начальник штаба… Вероятно, меня скоро ещё и в особый отдел потянут.
— А как ты думал?! И не одного тебя! Всех нас! Еще раз спрашиваю: что-то можешь прояснить?
— Нет, не могу. Я есть хочу, — хмуро ответил Никита. — Только из наряда вернулся. И голоден, как пёс.
Все офицеры одновременно загалдели, что ещё не ужи- нали.
— Хорошо! Даю ровно час. И чтоб вновь прибыли на службу!
Ромашкин осторожно вошел в пустую квартиру. На каж- дое движение старая мансарда отзывалась скрипами и шо- рохами. Словно живая. Никите показалось, что это духи… нет духи — это «духи», это Афган… Никите показалось, что это приведения… Может, Шмер? В… в какой ни есть ипостаси…
— Мишка! Миха! Это ты? Есть кто в доме живой?
Из тёмных углов послышался невнятный шепот, больше похожий на тихий плач и стон. Никита заткнул уши, зажму- рился и… выскочил наружу.
Нет, это невыносимо! Не могу больше тут жить! Ни есть, ни пить, ни спать!
Постояв на крылечке, чуток отойдя, Никита вернулся обратно. Достал из холодильника бутылку рома, налил жид- кость в мутный, серый стакан. Вновь вышел во дворик.
Мимо калитки проспешил домой сосед, лейтенант-пе- хотинец. Издали помахал рукой и попытался проскочить. Не вышло.
— Стоять, Колян! Ид-ди сюда, сосед. Колян, ты чего мор- ду воротишь? А еще однокашник. Земляк!
— Никита, извини, жена дома одна. Беременная, седьмой месяц. Тороплюсь, сам понимаешь. В следующий раз, ладно?
— Нет, Колян, именно сейчас. Знаешь, как на душе тяже- ло, даже в дом зайти страшно. Сядь и компанию составь. Вот тебе стакан, вот ром. Хороший ром! Кубинский!
Однокашник на несколько секунд задумался, разрыва- ясь между желанием выпить и семейным долгом, но в конце концов тяга к дармовому алкоголю взяла верх. Он отворил скрипучую калитку, висящую на одной петле, и почти бегом проскочил в палисадник.
— И чего ты так жену боишься? Подкаблучник!
— Э-э, Никита!.. На фиг мне опять с Веркой драться. Она чуть чего — морду бросается царапать.
— Выгони её к черту. Отправь к маме домой на перевос- питание!
— Она тогда меня бросит. Да и беременная она. Нерв- ничает…
Ну и бросит. Ну и хрен с ней! Стерва первостатейная в городке. По крайней мере в первой пятёрке стерв — точно. Парень даже полысел на глазах сослуживцев от такой нерв- ной жизни, постоянно психует!
Снова заходить в мансарду за стаканом не хотелось, и Никита сунул в руку однокашнику Коляну свой. Сам взял бутылку за горло.
— Ого! Знатно! Вот это доза! — уважительно оценил од- нокашник Колян.
— Ну, за упокой души раба Божьего Михаила Шмера, хо- рошего парня и боевого офицера! — произнес с чувством Ни- кита и отхлебнул из горлышка три больших глотка.
Сосед кивнул и осушил свой стакан. А поговорить?
Разговор не клеился. Однокашник Колян закурил. А Ро- машкин вдруг запел:
— А первая пуля, А первая пуля, А первая пуля да ранила коня! Любо братцы, любо…
Однокашник Колян не поддержал махновскую песню. Ти- хохонько поднялся со скамьи и бочком-бочком проскольз- нул за ограду.
…За металлической сеткой, служившей забором, послы- шались шаги и шевеление.
— Кто там шуршит! Выходи! — рявкнул Никита. — Не боись, не обижу!
— Посыльный я! — тонко пискнул солдатик. — Кулешов я. Вас в батальон вызывают, товарищ лейтенант!
— А, Витёк! Доложи, кого еще вызывают? Кто посмел вы- звать печалящегося?
— Начальник штаба Давыденко. Вас и Шкребуса. Давы- денко сидит в оружейке и ругается.
— Что говорит?
— Ничего. Просто матерится. Сидит с автоматом на ко- ленях. Зло-о-ой!
— Ага! По мою душу, значит! Скажи ему: пошел в ж@опу!
— Прямо так?
— Прямо так и передай! Ступай, солдат, и не мешай благо- родным господам офицерам пить ром. Скажи, мол, офицеры пьють ром и не идут! Не желают! Напьются и затем блевать будут. Никита достал из коробки под столом пригоршню грец- ких и земляных орехов (презент от одного из приезжавших солдатских папаш), принялся их колоть, зажимая орехи между дверью и дверной коробкой и складывая на газету. Надо же чем-то отвлечься от нехороших мыслей! А мысли нехорошие, да… Чего хочет Мирон? Зачем вызывает? Никита-то тут при чём? Дорогу ему не переходил, кровать не мял, в обнимку с женой не попадался. При чём тут я?
В квартире по-прежнему стояла гробовая тишина, пре- рываемая лишь треском раскалываемой скорлупы. Шорохи и голоса вроде утихли, но Никита оставался на веранде. Он взял газетку, на которой лежал десерт, и стал отделять тру- ху и пыль от спелых ядрышек.
За этим занятием его застал внезапно появившийся в квартире Шкребус.
Никита вздрогнул от неожиданности:
— Ты как вошёл, Ребус?
— Через дверь! — раздраженно бросил взводный. — Ты бы ещё спросил: вы кто такой, товарищ? С головой уже не в порядке? Я стучал, звал тебя — всё глухо. Смотрю, дверь не заперта. Я и вошёл.
— Глухо, говоришь? Значит, я задумался.
— Не перенапрягись, остынь. А то тоже крыша поедет, как у Шмера. Чем вы с Мишкой занимались в последнее время? Хиромантией и черной магией? Что его дернуло — на этот… террор? Или белая горячка? Был хороший парень, покуда с тобой не связался.
— Иди к чёрту, Глобус! Не болтай ерунды.
— Нет, ну, может, вы сектантами-сатанистами стали? Или расистами? С чего бы Мишка взялся «чурок» истреблять? Вы- пить он любил, посмеяться любил, пошутить тоже… Но чтоб запросто застрелить, заколоть или взорвать кого?.. Словно душегуб какой-то! Он что, крестовый поход объявил маго- метанам?
— Спроси у него сам! Вызови его дух, пока в чистили- ще не улетел.
— Пошел в пень, придурок. Давай выпьем. Осталось у тебя чего на грудь принять?
— Ром.
— Фу! Гадость вонючая! Водки нет? Хоть местной.
— Водкой местной только крыс травить хорошо.
— Ладно, плесни рому.
— На! А ты зачем, собственно, ко мне приперся?
— Зашел по пути в батальон. Вызывают…
— А кто вызывал тебя?
— Давыденко.
— Зачем, не сказывал?
— У кого спросить-то? У посыльного бестолкового? Что- то пролепетал о грязном оружии в оружкомнате.
— Так он что, по-прежнему в оружейке? В нашей?
— Ага, сидит и в автоматах зачем-то ковыряется.
— Так он и меня вызывает. А я какое отношение имею к нечищеному оружию? Не нравится мне все это… Давай луч- ше, не торопясь, допьем бутылочку! У меня есть лимон, ябло- ки, колбаса. Сейчас нарежу, закусим…
— Ну, нарезай. Закусим… Вздрогнем… Ну, вздрогнули?
— Вздрогнули!
— Эх! Хороший ты был парень, Мишка Шмер! — Шкре- бус вытер тыльной стороной ладони слюнявые губы и с ап- петитом стал жевать колбасу.
— А мне вот кусок в горло не лезет… — не то чтобы усовестил Никита…
Пока в мансарде пили за упокой души друга, по оружей- ной комнате нервно ходил начальник штаба батальона. Че- рез полчаса пребывания в оной Давыденко отправил дежур- ного сержанта наводить порядок в роте:
— Поди прочь! Займись с дневальным мытьем лестницы!
— Она вымыта, товарищ майор!
— Плохо вымыта! Я что сказал? Мыть, живо!.. Посыль- ные вернулись?
— Вернулись!
— Оповестили офицеров?
— Так точно!
— Что ответили? В смысле, офицеры?
— Да я не понял. Посыльные несли какую-то… чушь. Не понял я.
— Ты что, русских послать не мог? Чтоб могли передать приказ и доложить об исполнении!
— Русских и посылал…
— Гм! Сам-то русский? Ладно, я сказал: займись с дне- вальным мытьем лестницы. Всё. Пошёл!
Сержант пошёл.
Давыденко вскрыл ящик для хранения патронов и пи- рамиду с автоматами. Снарядил второй магазин и уселся на табурет…
Чёртовы бабуины! Не могли выполнить поставленную за- дачу по-человечески! Всего делов-то — измудохать и утопить! Элементарно! Так ведь нет! Упились водкой, упустили! Теперь вот сами трупы… А скандал-то, скандал! Прощай, академия. Прощай, карьера. И что теперь делать? Ждать, когда следова- телю какую-нибудь посмертную записку или письмо доста- вят? И эта зараза, жёнушка Наташенька, заявила, что мол- чать не станет! У, дрянь!.. Почему ж офицеры, дружки шме- ровские, не идут? Знают? Чёрт! А он бы их тут же порешил бы! Их-то за что? А, до кучи!!! От обиды за свою распрокля- тую, конченную жизнь!
Майора Давыденку колотила нервная дрожь. Он уже поч- ти ничего не соображал, только курил одну за другой сига- реты, гася окурки в тазике для ветоши. Со злостью пнул са- погом по огромному сейфу.
Раздался звонок. Дежурный по роте доложил:
— Товарищ майор, вас вызывает к себе начальник осо- бого отдела полка.
— Кого ещё вызывали?
— Никого. Только вас.
— Спасибо, братец. Ступай… Я же сказал, иди! Свободен! Все свободны. Всем спасибо. Майор Давыденко ещё какое-то время тупо смотрел в потолок. Громко расхохотал- ся. Взял в руки автомат. Присоединил к нему «рожок». До- слал патрон. Еще секунду помедлил. Затем решительно снял автомат с предохранителя, вставил ствол в рот и нажал на спусковой крючок.
Дойдя до кондиции «море по колено», Ромашкин и Шкре- бус брели от мансарды к казарме, спотыкаясь в темноте о кам- ни. У бассейна притормозили. Вода плескалась у самых сапог.
— Искупаемся? — спросил Ромашкин.
— Обязательно! Заодно и протрезвеем. В одежде или в неглиже?
— Разденемся. Иначе до утра не высохнет. И потом, если ты, Ребус, начнешь тонуть в сапогах и брюках, я тебя не до- стану, силёнок не хватит. Ты ж кабан! С сапожищами — до- брый центнер живого веса.
— Живой вес — не мёртвый вес. Это хорошо, что мой вес жив! — произнёс глубокомысленно Шкребус.
Они начали было раздеваться.
— Эй вы, водолазы! Марш отсюда! — пресек раздевание резкий окрик.
— Кто посмел мне перечить?! — возмутился Шкребус в темноту.
— А-а-а, это ты, Глобус! Привет! — отозвалась темнота.
— Поручик Колчаков? — опознал Шкребус. — Чего орешь-то?
— Не положено купаться ночью! Особенно в пьяном виде! — крикнул лежащий в плавках на трамплине Колча- ков. — Утонете, а я вытаскивай ваши скользкие, холодные, синие трупы.
— Ладно, поручик, не будем купаться! Так и быть! Толь- ко физиономии ополоснем. Ну, там, руки, ноги омоем. Спу- скайся к нам!
Дежурный по бассейну (была и такая должность) слез с вышки, понюхал воздух и одобрил:
— Помянули Мишку? Молодцы! Чувствую, какой-то бла- городный напиток употребляли…
— Ромаха какую-то дрянь наливал, — махнул небрежно рукою Шкребус. — Водки у него, видишь ли, нет!
— Ром «Гавана Клуб» и ром «Дэ касино». Белый и крас- ный ром. Коктейль! — пояснил Никита.
— Могли бы и мне занести! Черти бездушные!
— Не знали, что ты дежуришь. А то б захватили стакан рома.
— Так и быть! Быстро раздевайтесь, ополаскивайтесь и трезвейте! — скомандовал Колчаков.
Вода была тёплая. Поэтому от неё трезвость не наступи- ла. Только слегка освежились.
Несколько минут ещё просидели на краю бассейна. Кол- чаков тихонько бренькал на гитаре то белогвардейские пес- ни, то военные песни Высоцкого. Получалось хорошо.
Но, хошь не хошь, нужно идти в казарму…
Когда они вдвоём уже поднимались по ступенькам, раз- далась громкая автоматная очередь.
— Слыхал? — навострил уши Никита.
— А то нет! — навострил уши Шкребус. — Так вот за- чем Давыденко нас звал! Порешить хотел!.. Кто, интересно, убит? Чекушкин? Непоша? Пелько?
— Не мы, — логично посказал Ромашкин. — Пока…
— Бежим отсюда, а? Иначе следующие — мы!
В эту секунду с треском распахнулась дверь. На парапет вылетел сержант, дежурный по роте, и промчался мимо них, прыгая через ступеньки:
— Начальник штаба застрелился!!!
Шкребус перекрестился:
— Свят, свят! Миновало!
— А я как чувствовал! — выдохнул Никита. — Удержал тебя от посещения роты! Нас мой ром спас! Валяться бы тебе, Глобус, в «оружейке» с дыркой в башке! Ты мой должник. С тебя кабак!
Шкребус кивнул в знак согласия, и оба направились в роту — глянуть, нет ли там кого убитого из приятелей воз- ле Давыденко…
— Теперь-то закончилась война на любовном фрон- те? — с надеждой предположил Шкребус. — Иначе, если все рогоносцы начнут стрелять соперников, полк останется без своих лучших людей!
Никита посмотрел подозрительно:
— А что, есть еще у кого повод? По тебе, например, стрель- нуть?
— Я что, хуже других?! — нелогично обиделся Шкребус.
— Тогда неделю посиди дома, поболей. Я бы так и посту- пил на твоем месте. И Лебедю подскажу.
— Точно! Сегодня напьюсь и на службу завтра не выйду!
И на тебя свалю — мол, замполит посоветовал!
— Сволочь! — беззлобно охарактеризовал Никита.
В казарме стоял характерный запах пороховой гари. Ромашкин осторожно заглянул в тёмный коридор и ничего не увидел. Только полумрак и относительная тишина, прерываемая храпами и всхлипами спящих солдат. Умаялись, однако. Из пушки пали — не разбудишь.
Дневальный по роте испуганно выглядывал, делал какие- то знаки.
- Что случилось? — сурово спросил Шкребус.
Никиту эта суровость внезапно рассмешила. Неудержи- мо захохотал. Нервы….
Подошли к «оружейке». Заглянули внутрь.
Автомат валялся в стороне, в ногах. Сам Мирон полуле- жал на стуле. Кровь. Образовалась лужица.
— Ладно, всё ясно. Надо звонить… — вздохнул Ники- та. — Дежурному по полку, что ли…
Комбат, замполит Рахимов, командир полка и остальное начальство — все они появились практически одновремен- но, набежали со всех сторон. Создали суетливую толпу.
Алсынбабаев, обычно матерящий офицеров за исполь- зование проломов в заборе, на сей раз сам проскочил че- рез него. Последним приехал на «уазике» полковой особист. Офицеров собрали в клубе, а солдат построили на плацу.
Бесконечные допросы, расспросы, протоколы, объясни- тельные. Шум, гам, ругань. Командование полка нервничало. Вполне возможно, что за эту череду ЧП многих поснимают с должностей. А кому хочется должность терять?!
Вся в синяках и ссадинах, побитая мужем, мертвецки пья- ная Наталья была освобождена из «домашней тюрьмы», под которую Мирон приспособил чулан. Дала показания: муж, любовник, нанятые хулиганы, месть. А самоубийство — из страха перед грозящим неминуемым наказанием. Мирон, ухо- дя в полк, связал жену и пообещал, что перестреляет всех её любовников. Придя в роту, он начал вызывать тех, кого по- дозревал: Власьева, Шкребуса, Чекушкина, Ромашкина… Ни- кто из них не явился. Видимо, злость переполнила сознание, мозг устал бороться с яростью, затуманился. И ещё страх пе- ред разоблачением… И он выстрелил в себя…
Следователь, капитан особого отдела, командир полка, замполит и еще кто-то из дивизии проводили расследова- ния, дознания.
Командир полка принял решение:
— Разогнать шайку-лейку к чёртовой матери! Отправить немедля в Афган. Всех донжуанов — к чёртовой бабушке! То есть «за речку»!
Первым пострадал ни сном ни духом ни о чём не веда- ющий зампотех Пелько. Технарь-«самоделкин», собиратель металлолома, рационализатор и изобретатель отправился на войну спустя неделю. Рота и батальон, провожая героя, пили три дня.
Следующим был Игорь Лебедь. Этого «траха-перетра- ха» отправили в пески ещё более далекого гарнизона. На по- вышение.
Еще неделю батальон жил ожиданиями. Наконец при- шло предписание: всех стоящих за штатом офицеров от- править в военкоматы республики. Затем проводили в Аф- ганистан, на войну, ещё двоих: «декабриста» Лунёва и «бе- логвардейца» Колчакова. Оба ушли в глубокий запой, и их пришлось вылавливать с помощью патрулей. И таки уда- лось. Парней отправили в штаб округа. Затем они как-то затерялись… на войне.
Взялись за воспитание Ромашкина. Политработники навалились гурьбой и день за днем прессинговали лейте- нанта. Дружба со Шмером вышла боком. Уголовника из Никиты сделать всё-таки не удалось. Не за что. Откуда у Мишки оказалась граната, так и не узнал никто. Доста- лось Никите в основном за низкую воинскую дисципли- ну в роте, за недостаточную воспитательную работу, за от- сутствие работы с офицерами. И, конечно, за моральный облик! Кое-что пронюхали — про «вертеп», про «грязе- вые ванны» в шинели, про кутёж в подземном озере, про новогоднее побоище, про «персидский поход»… Но дока- зать не смогли.
— Что мне теперь с вами делать, лейтенант, подскажи- те? — лицемерно вздыхал замполит полка Бердымурадов.
— А какие есть варианты? — осторожно интересовался Ромашкин.
— Никаких! Никаких для вас хороших вариантов у меня нет.
— Я так и думал почему-то. Что, товарищ подполковник? Уволите из армии?
— Нет, будете служить. Но в другом гарнизоне!
— Так ведь я давно прошусь! В ДРА! Между прочим, по- сле училища ехал на войну, а кадровики завернули к вам. Го- тов отправиться в путь-дорогу прямо сейчас. Вот вы нас ча- сто попрекаете службой в тылу, и, чтоб восполнить и про- бел в биографии, я готов уехать на войну. Тогда ни одна… ни одна св@олочь более не сможет ткнуть в глаза отсутстви- ем боевого опыта.
Бердымурадов насупился, но хватило ума не принять «св@лочь» на свой счет:
— Э-э… Полк исчерпал разнарядку на отправку в Афга- нистан. Думаю, мы с вами расстанемся по-другому. Поедете в пески, в барханы. Варанов танками гонять.
— Да ладно вам, товарищ подполковник! Нашли, чем ис- пугать! Песками! Вот я сейчас прямо при вас напишу рапорт на фронт. Желаю быть добровольцем! И точка!
Никита демонстративно уселся за стол, на трех листка на- строчил рапорт — на три адреса: Главное политуправление, министру обороны и в Политбюро ЦК КПСС.
Бердымурадов схватился за сердце.
— Прекратите балаган! Зачем в Политбюро?! Не отвле- кайте руководство партии своими мелкими проблемами. Что за мания величия? Почему вашей судьбой должно занимать- ся руководство страны? Никчёмный вы человек!
— Не никчёмнее других. От такого же слышу!
— Да я тебя в асфальт закатаю! Растопчу! Из партии ис- ключу! Уволю-ю-ю!!!
— За что? Нет, вот за что? Служу? Служу. На службу хожу? Хожу. Лично ко мне по службе претензии есть?
— А пересечение государственной границы?!
— Мой сапог её не пересек. Это слухи! По контрольно- следовой полосе мы не ходили, мы до неё не дошли!.. По пе- скам чуток поблуждали. Из партии грозите исключить? Так я в неё лишь год как вступил. Меня воспитывать и учить не- обходимо. А вы — исключить! Где ваша воспитательная де- ятельность?!
Замполит выпил два стакана минеральной воды, поды- шал под кондиционером и уже спокойней продолжил:
— Действительно отправите письма в ЦК? Или это фарс? Театр?
— Можно попросить три конвертика?
— Только два!
Письмо в Политбюро ЦК Бердымурадов порвал. Осталь- ные два вернул.
Никита постарался красиво подписать конверты. Обычно- то его корявый почерк трудно разобрать. Но — момент такой!
— Пойду, брошу в почтовый ящик. Разрешите идти?
— Дайте их сюда! Почтальон отправит. И вот еще что, — на прощание грянул зычно Бердымурадов. — По чужим же- нам не ходить! Буду судить за аморалку! Судом чести!
— Слушаюсь!
Эка! За честь своей супруги испугался, что ли, подпол- ковник? Так она страшна, как атомная война!
Рота закончила обучение. Бойцов отправили в Афганистан.
Только взвод Ахмедки Бекшимова оставили доучивать- ся лишний месяц. Три взвода в роте готовили служить ме- ханиками на танках, а четвёртый — на самоходках. Но этих самоходных орудий не было не только в полку, но и во всей дивизии. Поэтому взвод Ахмеда бросали то на работу, то на уборку овощей, то на стройку.
Обычно утром взвод топал пешком к учебному месту, а после обеда комбат отдавал бойцов на работы. Порой оче- редь из местных жителей, желающих купить дешёвую раб- силу, стояла в несколько рядов, и Алсынбабаев «продавал» практически весь взвод. Тогда Ромашкин и Ахмедка торопи- лись к пивной и расслаблялись кислой тёплой дрянью, по не- доразумению называемой «Жигулевское».
В этот день они с утра отправились на учебное место.
В центре танкодрома стоял ржавый корпус самоходно- артиллерийской установки (САУ) времен Отечественной во- йны. Борта её проржавели до сквозных дыр. Двигатель от- сутствовал. Катков оставалась ровно половина, а траков не было вовсе. Всё, что можно сломать внутри башни, давным- давно сломали.
Офицеры присели в тень по левому борту, а солдаты при- ступили к вождению «пешим по-танковому». Встали в це- почку и отправились по маршруту выполнения упражнения по вождению.
Не успели они преодолеть первое препятствие, как к ним на всех парах примчался на «Урале» зампотех батальона. Май- ор Антонюк выпалил:
— Прекратить имитацию занятий! Всех в машину! Едем собирать металлолом!
— Чей приказ? — переспросил Никита.
— Мой!
— Ваш не годится. Комбат велел давать людей только по его личному распоряжению. Их всего-то десять доходяг бро- дит по трассе. Пятерых Алсынбабаев услал на стройку. Еще пятерых я, с разрешения Рахимова, отправил зарабатывать на стекло, краску, фанеру. Ленинскую комнату переделыва- ем. Занятия сорвутся!
— Комбат знает. Это он велел сюда ехать и вас обоих за- брать тоже. Ахмед останется на разгрузке с бойцами, а ты, Ромашкин, будешь кататься как старший машины. Садитесь, покажу где, что и куда возить.
Понимая, что отвертеться не удастся, офицеры с неохо- той собрали солдат и полезли в кузов крытого «Урала».
Брезент в движении трепетал, поднимая тучи пыли и пе- ска внутри под тентом.
Наконец-то приехали на какой-то городской склад. Ан- тонюк побежал к кладовщику — тот сунул ему накладные, деньги. Что-то подсчитали, поспорили, но в итоге договори- лись. Зампотех крикнул:
— Лейтенанты! Пять человек оставляйте здесь, а пять на товарную станцию везите! Отсюда возим, там разгружаем. Вас на месте встретят, всё объяснят. Быстренько начали по- грузку, веселее!
Майор бегал вокруг куч с ржавым металлом, что-то ло- потал про бесхозяйственность, сам грузил и заставлял бро- сать железки в кузов и лейтенантов тоже.
— Товарищи офицеры! Мы так не успеем сделать и четы- ре рейса! Энергичнее! Делай, как я! Замполит, покажи лич- ный пример!
Да не собирается Никита пачкаться! У него — ни сти- ральной машины (Кулешов, га"д, спалил!), ни специально об- ученной жены.
Зампотех и комбат делали деньги на сдаче металлолома. Ещё один маленький бизнес Алсынбабаева. Комбат в душе был не танкист, комбат в душе был «великий комбинатор». Он закончил явно не то военное училище, по молодости, ви- димо, перепутал. Его место и призвание — тыл. Там, где мате- риальные средства, где деньги, где есть возможность украсть. Если Алсыну за день не удавалось чего-то стащить, то ночью плохо себя чувствовал, не спал и переживал. Коль с утра за казармой не стоит хотя бы один «рабовладелец» (туркмен за солдатами), настроение испорчено до вечера. И тогда мыс- ли начинали работать: кому бы чего бы продать — бензин, солярку, стройматериалы, солдат… Официальное прикры- тие продажи солдат — ремонт казармы, полигона, танкодро- ма. Стройматериалы (получаемые помимо наличных денег в собственный карман) складывались в сарае танкодрома и в персональную каптерку. А спустя какое-то время их увози- ли другие деловые партнеры — обратно в город.
Действовал Алсын нагло, беззастенчиво, с размахом. Ком- бата не любили все поголовно. Даже командиры других ба- тальонов, не говоря о своих офицерах. Не любили за стяжа- тельство, жадность, мелочность. Что попадало в его коря- вые пальцы, уже никогда из них не выскальзывало. Взводные смеялись и над ним, и над его женой. Рассказывали, что все деньги, которые муж вечером приносил домой, утром жена в городскую сберкассу увозила — до копеечки.
Алсын был несказанно счастлив, когда его, малограмот- ного, закончившего экстерном училище, неизвестно по чьей прихоти поставили начальником штаба батальона. Несколько лет он никак не мог пробиться к должности комбата, и вдруг его назначили возглавлять третий батальон! О его бестолко- вости в гарнизоне слагались легенды и рассказывались бес- численные байки. Вот такой по складу ума и уровню интел- лекта человек командовал учебным батальоном.
И если в период кутежей Никита об этом совсем не горе- вал, то на трезвую голову, находясь в постоянной зависимо- сти от «хана», он психовал от собственного бессилия. Быть систематически старшим на разгрузке украденного угля, до- сок, металлолома и пополнять казну Алсына — противно и унизительно. А что делать? Приказ!
Никита сделал на дежурной машине два рейса к железно- дорожной станции. Затем свернул с маршрута — решил зае- хать домой, попить чайку.
Дверь домика была настежь открыта, а на бельевой веревке сушилось какое-то женское барахлишко, трусики-лифчики… О! Кто это уже поселился? Ведь лейтенанта Ромашкина ещё не выслали за границу! Совсем не радовала перспектива быть выселенным в общагу каким-нибудь семейным лейте- нантом. Раньше он мог сказать, что квартира у него на дво- их со Шмером, а теперь-то остался один. Озлобившемуся на- чальству выгнать из занимаемого дома провинившегося — раз плюнуть.
Никита переступил порог, настроившись на скандал, и оторопел…
В комнате под ритмичную музыку в длинной до колен маечке делала гимнастику Валька, его подружка со свадьбы Вовки Мурыгина! И под маечкой, похоже, ничего не было. О! Лишь три дня назад Никита послал ей телеграмму: «При- езжай гости отдохнешь развлечемся». И вот она уже здесь! Вот это оперативность! Какая удача! Неделя перед отъездом на войну не пройдет даром, а будет прожита с пользой для души и тела.
Никита, отбросив в сторону фуражку и скидывая на ходу сапоги, бросился к раскрасневшейся Вальке. Он обхватил её за талию, слегка покружил, крепко обнял и на третьем пиру- эте уронил на диван, падая сверху.
— Эй! Полегче! Я, может, просто в гости приехала. По- глядеть на красоты Востока. Может, у меня другие планы! — весело визгнула Валька.
— Поделишься своими планами через полчаса! — Ники- та стянул с себя брюки.
…Ну, полчаса — это он переоценил свои возможности. Или, наоборот, недооценил. Уже спустя несколько минут ра- зомлевшая Валька в чём мать родила курила, пуская в пото- лок изящные колечки дыма.
А Никита прокручивал в голове план дальнейших дей- ствий. Нет, не в смысле постельных утех, а в смысле по служ- бе. Значит, так! «Урал» отогнать в парк. Послать к чёрту Ал- сына и зампотеха. Отбиться от наседавших дружков, требо- вавших сегодня прощального банкета. А вот потом — уте- хи, утехи и утехи.
— Валь! Ты как в квартиру-то попала?
— Да солдатик какой-то запустил. Я дошла до калитки, женщина на улице указала твой дом. А на двери — замок. Что делать? Поставила чемодан на столик, присела на ла- вочку, а тут солдатик посыльный во двор забежал. Спра- шивает, не жена ли я твоя? Жена, говорю, учебно-полевая, тренировочная. Солдатик хихикнул, достал из тай- ничка ключ, открыл. Показал, куда вещи поставить, где и что можно взять, и сразу убежал. Он за тапочками при- ходил. Мол, ординарцем служил у взводного. Взводный — не то Шмерт, не то Смерд.
— Шмер. Миша Шмер, — посмурнел Никита. — Погиб недавно. Ты его на свадьбе брата видела, скорее всего, не за- помнила.
— Ой, извини, я не знала! — всплеснула руками Валька. С минуту помолчали.
Однако жизнь продолжается. Как пела примадонна со- ветской эстрады на празднике милиции в день смерти бро- вастого генсека: «Забудем тех, кого нет с нами, и будем ду- мать о живых».
— Ты как, Никит?
— Что — как?
— Угомонился или повторим?
Эх, повторим! Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!
Взъерошенный Ромашкин выбрался из домика только где- то через час. Как, оказывается, мало надо для перемены на- строения с минуса на плюс! Всего час назад Никиту тошнило от усатой морды комбата, от пыльного гарнизона. Он злился на всех этих жуликов-командиров вместе взятых. А сейчас уже ничто не волнует, не раздражает… Спокойствие, толь- ко спокойствие. И душевное равновесие. К черту бессмыс- ленную службу! Машину ставить в парк и — быстро обрат- но в мансарду к знойной Вальке. По дороге «затариться»…
Никита открыл дверцу кабины:
Не спать, боец! Заводи машину! Гоним в парк! Живо!
— В парк? А на станцию?
— К черту! И станцию, и металл — и цветной, и черный! Если зампотеху очень нужно, пусть сам возит и вместе с Ал- сыном разгружает.
Боец пожал плечами: хозяин — барин.
…В гарнизонной лавке — шампанское и «Токай». Ники- та наполнил авоську тремя бутылками, кульками с конфета- ми и пряниками, яблоками, спелыми гранатами. Ну, до дому, до хаты!
Холостяцкая берлога изменилась буквально за час — уют, однако!
Присутствие женщин вообще меняет мужчин в лучшую сторону. Любая представительница слабого пола, пусть и не раскрасавица, растопит холодное сердце даже «деревянного по пояс» закоренелого службиста. Особенно если он долго воздерживался. А Никита — не службист. И Валька — рас- красавица. Эх!
Когда в казарме находится сотня молодых организмов, ко- торым некуда выплеснуть скопившуюся неуемную энергию, жди беды. Отсюда драки, «дедовщина». Лучшее средство вы- пустить лишний пар из личного состава — отправить на во- йну. Либо открыть при части публичный дом… Женщины в Педженском гарнизоне старались на ужасное лето не за- держиваться. Предпочитали убыть в отпуск в центральную Россию, на Украину. Одним словом, в Европу. Зачем мучить себя и детей? Жара, зной, пыльные бури, москиты, комары «пендинка», перебои с водой… Мужья в одиночестве звере- ли без женской ласки. Глушили половую энергию спиртным, словно остужали генератор турбины атомной станции охла- дителем. Любая появившаяся посторонняя женщина притя- гивала временных холостяков, как сахар — муравьев.
Сказать, что Никита вдруг до беспамятства влюбился в Вальку, — покривить душой. Да и такой уж раскрасавицей, если честно, её не назвать. Крупноватая, коренастая. Массив- ный круп и нечеткая талия. Великоватый рот, пухлые губы… Впрочем, при всем разообразии постельных утех это, скорее, плюс. Глаза, верно, хороши — хитрые и манящие. Грудь ши- карная… Да что там! На безрыбье и раком щуку!
А теперь ещё раз о сахаре и муравьях. Наутро в дверь ман- сарды постучал первый «муравей». Шкребус-Глобус. Сходу попытался прорваться вовнутрь, взглянуть, с кем это спит друг Ромашкин.
Никита непреодолимой скалой встал в дверях
— Никитушка, ты чего на построение не пришел? — Шкре- бус-Глобус «случайно» исполнял обязанности командира роты, пока командиры думали-гадали, куда сплавить Неслышащих.
— Не хотел и не пришел! Не обязан. Сам знаешь, куда уезжаю.
— Ну-ну, не ерепенься. Выговор объявлю! Не забывай, твоя служебная карточка пока что в полку. Поедешь к ново- му месту обвешанный взысканиями.
— Нет, дорогой мой друг. Ты не только не впишешь туда ничего, но ещё и снимешь те, что там записаны, если они там есть. Однако сдается мне, карточка девственно чиста — ни взысканий, не поощрений. Нехорошо как-то. Впиши-ка мне пяток благодарностей — по приказу замполита полка!
— С чего вдруг?! С какой-такой радости?
— А с такой, что убывающие выполнять интернациональ- ный долг должны быть достойны звания «воин-интернационалист». А не то управление кадров округа меня завернет обратно. Вот тогда тебя, «случайно исполняющего», взгреют по полной и отправят вместо меня.
— Ага! Значит нам, простым смертным, взыскания полу- чать можно, а тебе нельзя?
— А вот нельзя.
— Хр@ен с тобой, не накажу! Но хоть в дом-то пригласи старого товарища.
— Волк тамбовский тебе… Не пущу. Я занят.
— Да чем ты занят? — Шкребус вытянул толстую шею, пытаясь заглянуть через плечо приятеля в комнату.
— Гм! Отдыхаю!
— Да уж, занятие не хуже любого другого!
В этот момент к Никите сзади подскочила Валька и об- няла за плечи, выглянув из-за спины.
— Ух, ты! — причмокнул Шкребус. — Ба-а-аба!
— Не ба-а-аба, а девушка, понял, Ребус? И не чмокай тут своими мокрыми губами. Ишь, слюну пустил! Ступай-ка… а, за шампанским! И арбуз! И фрукты!.. С десертом — приму. Шкребус рванул, как носорог, через кусты и проволоч- ный забор. Хлипкая ограда затрещала, и он умчался сквозь образовавшийся пролом.
— А он нам нужен, да? — мяукнула Валька.
— Да на кой?! Но ведь всё равно не отвяжется, я-то его знаю. Так хоть десерт с него получить…
— А я? Тоже десерт? — поинтересовалась Валька. Впро- чем, без осуждения, даже с предвкушением.
— Ты, вот что, Валюха… Ты особенно волю его рукам не давай. Дашь повод — не отлипнет. Я-то его знаю, слюнявого.
…Шкребус примчался через час. С двумя арбузами под мышками. И не один, а с Власьевым и Чекушкиным.
— Эге, Ромашкин! Ты чего спрятался? Покажь свое со- кровище! — заорал Чекушкин, гремя сеткой с бутылками.
— Отворяй! — поддержал Власьев с объемистым паке- том с фруктами и дыней.
— Чего надо, женатики? — отворил Никита, намекая: - женатики.
— Проводить на войну тебя хотим по-человечески! А ты что подумал?
— Проводить? Точнее, спровадить. Нет? Ладно, заходите.
Валька успела накинуть на себя халатик. Уселась за стол.
Уже вертела в пальцах полный бокал. Типа, она тут просто светски общается с Никитой — вино, фрукты.
— О, сударыня! — изобразил галантность Влас. — Чем вас поит этот мужлан? Какой-нибудь бормтухой? «Чемен»? «Чишма»?
— Токайское, — скромно потупила глазки Валька.
— Венгерское? Это дело! Всё-таки чувствуется наше на него благотворное влияние.! А мы вот тоже принесли буты- лочку «Самородного». И шампанское. Для знакомства. Пред- ставь же нас даме, мужлан!
…За полночь Валька крепко напилась и выползла из-за стола. В постельку, в постельку!
Никите никак не удавалось выпроводить дружков. Нако- нец после долгих и нудных пререканий Чекушкин и Шкре- бус всё-таки отправились восвояси.
Власьев чуть замешкался на кухне, а когда тоже напра- вился на выход, свернул не в ту дверь. Ого-го! На диване по- верх простыни — абсолютно голая Валька, широко раскинув ноги и руки. Крупная грудь мерно вздымалась в такт дыхания.
— Ого-го! — взвыл Власьев, выпучив глаза. — Ка-акой вид!.. Ромашкин, уступи, а!
— Влас! Свободен!
— Будь ты человеком, Ромашкин! Покури на кухне ча- сик! Ей сейчас всё равно, а я второй месяц без жены страдаю!
— Иди-иди! Страдай дальше! Сам с собою! У меня, можно сказать, последняя ночь любви, а тут набежали всякие! Брысь!
Утром Никита, задумчиво перекатывая левую грудь всё еще спящей Валюхи с ладони в ладонь, размышлял… К чему ему вся эта авантюра с интернационализмом? Вот лежит ря- дом в постели девушка… Возможно, это и есть самое большое счастье — обладать тем, кто тебя… ну, ладно, не то чтобы любит, но благодарно принимает… внутрь. А уже завтра — Афган. А там вдруг убьют. И этого… вот всего этого — мяг- кого, гладкого, сладкого, страстного — больше не будет. Ду@ рак ты, Ромашкин, воистину дур@ак!
Никита нехотя поднялся с дивана. Принялся одеваться, собирать в дорогу чемоданы. Прощай навсегда, беспокой- ный гарнизон! А каким поначалу казался тихим, скучным, унылым. Но вишь, как всё обернулось — с приключения- ми, со стрельбой, с убийствами и самоубийствами, с любов- ными утехами. Но теперь и это всё в прошлом. Труба зовет! В дальний поход.
Вадик Колчаков до перестройки не дожил. Он не уви- дел вывода войск из Афганистана, не стоял в бесконечных очередях за водкой, не держал в руках пачек талонов и ку- понов, не узнал про падение Берлинской стены, про распад Советского Союза и крушение коммунистического блока. Не выучил таких слов, как «плюрализм», «ваучер», «сек- вестр», «приватизация», «деноминация», «дефолт». По- тому что он через полгода погиб в бою — в далёкой, чу- жой стране, возле Анавы. Красивое название, но хмурые, мрачные места.
Машину Колчакова со спаренной ЗУ, замыкавшую колон- ну «наливняков», подбили и окружили в ущелье моджахеды. Два бойца успели проскочить простреливаемый участок, а остальные — нет. Сержант и пулеметчик погибли сразу, а во- дитель сгорел в кабине.
Вадику перебило ногу, а осколками посекло спину и грудь. Патроны в «магазинах» быстро иссякли. Вадик, превозмогая боль, достал из нагрудника две гранаты и положил под себя. (Привет тебе, Мишка Шмер!) Вколол два тюбика промедола в раненое бедро и стал ждать «духов». Силы таяли с каждой каплей вытекающей крови.
Моджахеды осторожно подошли к лежащим телам «шура- ви», методически стреляя в каждого, лишая шансов на жизнь. Один из «духов» ногой перевернул лейтенанта… Вай-алла!!! В побелевших от напряжения пальцах — две «эфки».
Отстреливаясь от наседавших «духов», уползающие по канаве бойцы услышали последний вопль Колчакова: «Хр@ен вам, а не жо@пу на барабан!». Последняя шутка поручика… Потом — два гулких одновременных взрыва.
До тел погибших ребят наши добрались к вечеру, когда автомобилистам подоспела на подмогу пехота.
Далее — перелет в «черном тюльпане», в «цинках» — здравствуй, Родина…
Шурка Пелько погиб ещё раньше. БРДМ подорвался на фугасе, развалился на части. Экипаж с трудом опознавали, чтоб определить, кого куда отправлять…
Правнуку декабриста, то бишь Лунёву, повезло больше. Относительно, конечно. Оторвало руку ниже локтя — и всё. Он и сейчас в военкомате служит. А куда ему, бедняге, девать- ся, осыпанному «благами» признательной Родины?!
А вот вашему покорному слуге, то бишь лейтенанту Ромашкину, повезло просто несказанно! Две контузии. Три окру- жения. Горел в вертолёте. Но ничего, вышел, считай, сухим из воды!
P. S. О чём хотел рассказать? Какая главная мысль повествова- ния? М-м-м… Не всё золото, что блестит, а разгильдяи иногда — приличные и порядочные ребята…
***
— Врёшь! Врёшь, Никита! В «вертушке» ты не горел, — уличил очевидец Большеногин.
— Ну, ладно. Ну, не горел. Но всё-таки вертолёт дымил, когда я из него выпрыгнул!.. И в пропасть нас один раз едва не десантировали без парашюта…
— А по-моему, ты всё это придумал! — подвел итог Кир- пич.
— Что — всё? Про Афган? Думай, когда говоришь!
— Да нет. Про Афган — сам знаю, сам был. А вот про твоё собственное обоснование твоего убытия в Афган…
Красиво, конечно! Гибель друга, безвыходные обстоятель- ства, преследование со стороны аборигенов, всё такое… Да признайся просто — глупость по молодости. Вот я — при- знаюсь!
— И что, Кирпич? Жалеешь?
— Еще чего! Это моя жизнь! Никому не отдам!
— Вот и я тоже. Уж какая есть…
— Мда-а-а, — философски протянул граф-князь Серж. — У каждого — своя. Кстати, я ведь так и не рассказал, почему я князь! Рассказать?
— М-м… Давай в следующий раз? — примирительно пред- ложил москвич Котиков. — А то мы и так тут не столько пьём, сколько Ромашкина слушаем. Ещё и ты! Перебор! В следую- щий раз, а? Через год?
— Как угодно! — обиделся Серж, по-княжески сделав вид, что не обиделся.
— Замётано! — утвердил план будущей встречи Кирпич.
— А насчёт ещё выпить — это мы сейчас легко! — Вася Дибаша достал из портфеля очередной… литр. — Давайте за наше боевое братство! За то, что мы есть! И за то, чтоб не теряться в море людском!
— Оп, стоп! Я пас! — «Душегуб» Большеногин накрыл ладонью свой стакан. — Мне завтра ещё со зверями ра- ботать! Не могу на них дышать алкоголем — не поймут, обидятся!
— Э-э… Со зверями? В смысле, со «зверьками»? С «чёр- ными»?
— Да ну! С нормальными зверями! С дельфинами!
— Гм, да. Смешно. С дельфинами. Чего только человек ни придумает, лишь бы не пить! — поддел проницательный разведчик Виталик.
— При чём тут?! Я взаправду! После двух литров водки у меня аллергия начинается. А я работаю в воде! Насморк за- мучает, и дышать невмоготу. А мне, знаете, сколько нырять приходится за день! Я ж в дельфинарии работаю! Руководи- телем программы!
— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось! — за- ржал Кирпич. — Как тебя, сухопутную крысу, в воду занес- ло?! Ты же пехота!
— А это отдельная история! — воспрянул Большеногин. — Рассказать?
— Не на-адо!!! — хором воспротивились собутыльни- ки. — Как-нибудь потом! Через год.
— Всё! Наливаем, пьем! — распорядился Кирпич. — Лад- но, «дельфину» не наливать, — смилостивился.
— Это почему это?! — вопреки всякой логике восстал Большеногин. — Чтоб я за наше боевое братство не выпил?!
Выпил. Выпили. За наше боевое братство.
Никита с превеликим трудом справился с которой по сче- ту стопкой, закашлялся.
— Чахотка! — хмыкнул Котиков. — Как языком молоть, так первый! А как пить, так… О-о, Никита, что-то тебя со- всем развезло! Тебе куда ехать-то? В какой город? А то полу- чится «Ирония судьбы» очередная!
— И-и-и-к! — икнул Ромашкин. — Я уже никуда не еду!.. Виталик! Дибаша! А ты, Серж? Едете?
— И я не еду! Остаемся! Тут на-а-армально! «Эрмитаж», блин! — тупо ухмыльнулся Дибаша.
— Я тоже! — ляпнул Кирпич.
— Нет, братцы! — категорически воспротивился Серж Большеногин. — Москвичи, конечно, могут продолжать пить, а нам нужно попасть на вокзал! Я, вот зуб даю, улечу само- летом домой в дельфинарий — утром из Питера.
— Ты до Питера сначала доберись, — ласково предостерег Никита. — И желательно миновать отделение милиции! Они ведь не посмотрят, что мы ветераны войны. Побьют дубин- ками, переломают ребра и скажут, что так и было. В отделе- нии даже Героев Советского Союза избивают ночами. Пом- нишь, Виталик, в Питере на Невском случай был…
— Я инвалид! Без ноги! — вскинулся Димка-художник. — Меня не посмеют тронуть! Я голубой десантный берет наде- ну, тельник на груди порву и протезом всех отметелю!
— Спокойно, художник! Тебе, художнику, просто паль- цы сломают! Как кисти и карандаши держать будешь? — Во- вка Кирпич обнял за плечи Диму-художника. — Братцы, мы вас проводим на вокзал и посадим в поезд.
— Пра-а-ально! Ведите! Нам уже пора домой! Скоро по- езд! Ту-ту-у-у! — Дибаша изобразил руками колесные пары старого паровоза.
Ну, ту-ту-у-у… Опять рельсы, опять шпалы… Московские друзья помогли купить билеты, довели питерцев до поезда, посадили в вагон, помахали ручкой отхо- дящему составу. «Николаевский экспресс» двинулся плавно, без рывков, едва слышно. Замечательный поезд!
Кирпич порывался присоединиться к отъезжающим. Но Котиков вцепился в него мертвой хваткой, якорем линкора.
…За окном скрылся перрон, замелькали бесчисленные огни ночного города.
— Хорошо-то как! Вот это погуляли! Вот это встреча! — воскликнул Серж.
— Не пропадал бы десять лет, так постоянно бы встре- чался с друзьями, — заметил Никита.
— Ха! Разве ж я пропадал? Обстоятельства... Давай я хоть тебе сейчас расскажу, где меня носило эти годы! А то всех нас задолбал сегодня своими педженскими мемуарами, а мне, ду- маешь, рассказать нечего?
— Да думаю, есть что… — покорился Никита. А куда де- нешься? Из купе-то!
…Остальные уже храпели, а Серж всё говорил и гово- рил. И его история была даже интереснее, чем довоенные приключения Никиты…
Но это уже другая история. И другая книга…
Николай Прокудин. Редактировал BV.
Весь роман читайте здесь.
=====================================================
Друзья! Если публикация понравилась, поставьте лайк, напишите комментарий, отправьте другу ссылку. Спасибо за внимание. Подписывайтесь на канал. С нами весело и интересно! ======================================================