Когда я выходила замуж за Дениса, его мать сказала мне: «Живите с Богом, но отдельно». Я тогда не придала значения этой фразе — думала, просто так говорится. Оказалось — нет. Валентина Сергеевна действительно считала, что молодые должны жить своим домом, и даже помогла нам с первым взносом на квартиру. За это я была ей бесконечно благодарна.
Да и вообще, первые годы наших отношений можно было назвать идеальными: мы часто встречались, вместе отмечали праздники, ездили на дачу. Свекровь уважала наши границы, мы — её.
А потом случилась беда: сначала у Валентины Сергеевны появилась забывчивость и странности в поведении — ничего такого, что сильно бы настораживало. Но когда она дважды ушла из дома и не смогла вернуться, мы поняли: оставлять её одну больше нельзя.
— Придётся забрать маму к нам, — сказал Денис, глядя в окно. За стеклом падал первый снег, такой робкий и неуверенный, словно сам еще не решил — стоит ли ему приходить в этот мир.
Я молча кивнула. Что тут скажешь? Конечно, заберём. Это же его мама.
В тот вечер мы долго говорили о том, как всё устроим. Наша двушка хоть и небольшая, но для троих хватит. Гостиная станет комнатой Валентины Сергеевны, а мы будем жить в спальне. Я работаю из дома, так что смогу приглядывать за ней днём, пока муж на работе.
— Спасибо тебе, — Денис обнял меня крепко-крепко. — Не представляю, что бы я без тебя делал.
Валентина Сергеевна переехала к нам через неделю. Она пыталась сопротивляться, говорила, что прекрасно справляется сама и что «не хочет никому быть обузой». Но врач был категоричен: одной ей оставаться нельзя. Слишком опасно.
Первые дни прошли относительно спокойно. Свекровь старалась быть незаметной: тихонько сидела в своей комнате, смотрела телевизор, читала. Иногда предлагала помощь по дому, но я отказывалась — ей нужен был покой. К тому же, она часто делала что-то не так: могла положить чистые тарелки на пол, начать мыть уже чистую посуду или рассыпать по всей кухне крупу, которую вызвалась перебрать.
— Ничего, мам, я сама справлюсь, — говорила я, мягко отстраняя её от кухонных дел.
Она смотрела на меня обиженно, потом кивала и уходила к себе.
А вот ночи стали испытанием. Валентина Сергеевна, вместо того чтобы спать, бродила по квартире. Включала свет, гремела посудой на кухне, иногда принималась передвигать мебель. Когда мы с Денисом, разбуженные шумом, выходили к ней, она смотрела на нас с искренним удивлением:
— А что такое? Я просто решила пообедать. Уже же день!
— Мама, сейчас три часа ночи, — мягко говорил муж. — Пойдём, я тебя уложу.
— Не нужно меня укладывать, я не ребёнок! — сердилась она, но всё же позволяла увести себя в комнату.
Постепенно недосып начал сказываться на нас. Денис стал раздражительным, я — плаксивой. Работу свою я забросила — какая работа, когда нужно постоянно следить, чтобы свекровь не включила газ, не открыла окно, не вышла из квартиры.
— Может, нанять сиделку? — предложила я через месяц такой жизни.
— Откуда у нас деньги на сиделку? — Вздохнул Денис. — Я и так еле-еле концы с концами свожу. Это была правда. Денег едва хватало на жизнь, а тут ещё препараты для Валентины Сергеевны, особая еда — она стала привередлива в питании...
А потом наступил тот злополучный вечер, когда я обнаружила, что мои украшения исчезли.
Золотые серьги — подарок мамы, колечко с бирюзой — память от бабушки, тонкая цепочка с кулоном в виде сердечка — первый подарок Дениса. Всё пропало из шкатулки, где я их хранила.
— Валентина Сергеевна, — осторожно спросила я, — вы случайно не видели мои украшения?
Она сидела в кресле, завернувшись в плед, и смотрела в окно. Услышав мой вопрос, повернулась:
— Какие украшения?
— Мои серьги, кольцо, цепочка... Они лежали в шкатулке.
— Не видела, — отрезала она.
— Может, вы их взяли поносить? — продолжала я.
— Нет! — она вдруг вскочила с кресла. — Ты что, обвиняешь меня в воровстве?!
— Я не обвиняю, просто спрашиваю...
— Я никогда в жизни чужого не брала! — Голос её дрожал от возмущения. — А ты... ты зачем сюда пришла? Кто ты такая? Где Денис?
Вот оно. Она снова забыла, кто я.
— Я Лена, жена вашего сына Дениса, — терпеливо объяснила я.
— Врёшь! —Закричала она. — Денис не мог жениться без моего благословения! Ты воровка! Забралась в наш дом и теперь хочешь меня обокрасть!
В этот момент хлопнула входная дверь — вернулся муж. Услышав крики, он бросился в гостиную:
— Что случилось?
— Дениска! — Кинулась к нему Валентина Сергеевна. — Эта женщина говорит, что она твоя жена, представляешь? И обвиняет меня в краже каких-то побрякушек!
Денис растерянно переводил взгляд с матери на меня:
— Лен, что происходит?
— Мои украшения пропали, — сказала я тихо. — Я просто спросила, не видела ли она их.
— Я не воровка! — Снова закричала Валентина Сергеевна. — Выгони её, Денис! Немедленно выгони!
— Мама, успокойся, — он обнял мать за плечи. — Лена не обвиняет тебя в краже. Она просто спрашивает.
— Ты ей веришь больше, чем родной матери? — Слёзы покатились по её щекам. — Я вырастила тебя одна, ночей не спала, а теперь ты позволяешь этой... этой...
Она не договорила, разрыдалась и быстрым шагом ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.
Мы с мужем остались стоять посреди гостиной.
— Зачем ты её расстроила? — Спросил он устало.
— Я просто спросила про украшения, — повторила я. — Они исчезли.
— Может, ты их куда-то сама положила и забыла?
Я открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент из комнаты Валентины Сергеевны донеслось тихое позвякивание. Мы переглянулись и молча направились туда. Дверь была приоткрыта.
Свекровь сидела на кровати и перебирала мои украшения, примеряя то одно, то другое, и что-то шептала себе под нос. В этот момент она казалась такой беззащитной и потерянной во времени.
— Хорошенькие какие, — проговорила она, не замечая нас. — Как у моей мамы когда-то... Надо спрятать, а то потеряются...
Муж молча смотрел на мать, и я видела, как в его глазах отражается вся боль осознания того, что происходит. Валентина Сергеевна поднялась, намереваясь убрать их под матрас, и только тогда заметила нас. Она вздрогнула, растерянно моргая:
— Сынок, ты уже из школы? А я тут... я тут мамины вещички разбираю...
Денис тихо подошел к ней, обнял за плечи и прижал к себе:
— Все хорошо, мам. Давай я помогу тебе.
Ночью, когда Валентина Сергеевна наконец уснула, мы долго сидели на кухне. Я заварила крепкий чай, добавила меда — как делала всегда, когда нам требовалось серьезно поговорить.
— Мы не справимся сами, — тихо сказал Денис, глядя в окно. — Это не просто забывчивость или капризы... Это болезнь, которая будет только прогрессировать.
На следующий день мы нашли специализированный пансионат. Денис продал машину, я вернулась к работе на полную ставку, взяла дополнительные заказы. Пансионат был дорогим, но с профессиональным уходом, отдельной комнатой и садом, где Валентина Сергеевна могла гулять.
Мы навещали ее каждые выходные. Иногда она нас узнавала, иногда — нет. Но персонал говорил, что она спокойна и даже счастлива в своем мире, где прошлое и настоящее перемешались.
А недавно свекровь попросила привезти альбом со старыми фотографиями. Мы сидели на скамейке в саду пансионата — осень рассыпала вокруг золото опавших листьев. Валентина Сергеевна медленно перелистывала страницы, иногда останавливаясь и проводя морщинистым пальцем по лицам на фотографиях, словно пыталась удержать воспоминания, ускользающие сквозь пальцы, как песок.
— Какой красивый был день, — сказала она вдруг, задержавшись на нашей свадебной фотографии. — И платье у тебя... как облако.
Я замерла. Это был первый раз за последние месяцы, когда она вспомнила что-то из нашей общей жизни.
— Вы были очень красивой парой, Леночка, — улыбнулась она, сжимая мою руку. Она подняла глаза — ясные, осмысленные, без привычной дымки растерянности. — Знаешь, Леночка, я всегда хотела для Дениса такую жену, как ты — добрую, терпеливую, настоящую. Спасибо тебе за моего сына... и за меня тоже.
А потом добавила так тихо, что я едва расслышала:
— Прости меня за украшения. Я просто хотела, чтобы что-то красивое было рядом. Когда живёшь в тумане, цепляешься за всё, что блестит...
Я не смогла сдержать слёз. Обняла её хрупкие плечи, вдыхая знакомый с детства запах ландыша — её неизменный парфюм, который она не забывала наносить каждое утро даже здесь. В этой битве с болезнью мы все несли потери, но было и другое — мгновения пронзительной ясности, которые теперь целись еще дороже.
Через неделю случился инсульт, и Валентина Сергеевна уже не приходила в сознание. Когда нам позвонили из пансионата, был поздний вечер. Мы с Денисом держались за руки, сидя у её кровати. Дежурная медсестра сказала, что в такие моменты важно говорить с уходящим человеком — слух остаётся до последнего.
— Мама, — шептал Денис, — ты была замечательной матерью. Лучшей. Я всё помню — и как ты читала мне книжки по ночам, и как научила кататься на велосипеде, и как верила в меня, когда я сам в себя не верил...
Я гладила её остывающую руку, на которой всё ещё поблёскивало кольцо с бирюзой — моё кольцо, которое я однажды молча оставила в её тумбочке. Маленький маяк в тумане её сознания. В последний момент её пальцы слабо сжали мою ладонь — всего на секунду, но этого было достаточно. Она услышала. Она поняла, что не одна.
Возвращаясь домой, мы остановились перед мостом. Внизу шумела река, унося опавшие листья — золотые, багряные, каждый со своей историей, своей короткой жизнью. Как уносит время наши дни, наши печали и радости. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и молчали, потому что слова уже не были нужны.
В этом молчании, в переплетении наших пальцев жила та истина, которую нам открыла Валентина Сергеевна своим уходом: есть вещи, которые сильнее болезни, сильнее смерти. Есть то, что остаётся, когда всё остальное уходит. То, что нельзя положить в шкатулку, спрятать под матрас или запереть в сейф. То, что не тускнеет со временем. То, что делает нас людьми даже в самой глубокой темноте. Любовь — единственное сокровище, которое умножается, когда им делишься.