(основано на реальной истории)
Телефон завибрировал на столе — «Мама» высветилось на экране. Ксюша посмотрела на часы: половина десятого вечера. Она знала, о чём будет разговор.
— Ксюш, привет, доченька. Как дела? — голос матери звучал настороженно, будто она готовилась к обороне.
— Нормально, мам. Работаю.
— В такое время? Ксюш, ты что, опять не ужинала? Я тебе сто раз говорила — нельзя так, желудок посадишь. Ты хоть суп варишь себе? Щи. Они обязательно должны быть на столе. Я тебе рецепт давала!
Ксюша сжала челюсти. Начинается.
— Мам, я поела. Всё нормально.
— Поела — это что значит? Бутерброд? Доширак? Ксения, тебе двадцать семь лет, пора понимать, что здоровье не железное! Вот у Ленки Сомовой дочка тоже так питалась, сначала гастрит, а сейчас лежит в больнице!
— Мама, при чём тут твоя Ленка Сомова? — Ксюша откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри начинает закипать знакомое раздражение. — Я взрослый человек, сама могу решить, что мне есть.
— Тоже мне взрослый человек! — Вера Михайловна повысила голос. — Взрослый человек в рваных джинсах на улицу выходит! Я фотографию твою в соцсетях видела. Что за вид? Люди же смотрят!
— Какие люди?! — Ксюша вскочила, начала ходить по комнате. — Мама, это модно! Это в тренде сейчас. Стильно!
— Стиль... Ты бы ещё с дырой на заднице вышла, тоже стиль, наверное. А я что людям скажу? Что дочь у меня как бомжиха одевается?
— А ты им ничего не говори! — голос Ксюши сорвался на крик. — Это моя жизнь! Мои деньги! Моя квартира! Я сама за всё плачу, сама решаю!
— Ах, вот как... — в голосе матери появились слёзы. — Значит, теперь я тебе не нужна. Всю жизнь для тебя, а ты...
— Я не это имела в виду! Просто перестань меня учить! Каждый разговор одно и то же! Я уже сто раз говорила — если мне нужен совет, я сама спрошу!
— Ну извини, что я мать! Извини, что волнуюсь!
Ксюша почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Это всегда так: мать начинает давить, Ксюша взрывается, а потом чувствует себя чудовищем.
— Мам, мне работать надо. Давай потом поговорим.
— Конечно, работать. Всегда тебе некогда. — Короткие гудки.
Ксюша швырнула телефон на диван и закрыла лицо руками. В груди бушевала злость, смешанная с виной. Почему каждый раз так? Почему она не может просто позвонить и спросить, как дела, без этих советов, указаний, сравнений с чьими-то дочками?
Она подошла к окну. Чужой город, съёмная квартира на пятом этаже, вид на автостоянку. Три года она здесь, три года финансовой независимости, три года попыток построить свою жизнь. Но телефонные звонки матери всё равно могли разрушить любое спокойствие за пять минут.
Ксюша вспомнила школу — мать выбирала ей одежду, причёску, даже друзей комментировала: «Эта Маша твоя какая-то странная, не водись с ней». Университет — советы по поводу специальности, преподавателей, того, с кем сидеть на лекциях. А потом работа, переезд, съёмная квартира — и звонки не прекратились. Они стали только чаще.
На кухне в раковине громоздилась немытая посуда. На столе остывала чашка кофе, третья за вечер. Ксюша знала, что мать была бы в ужасе от такого беспорядка. «Как ты вообще живёшь? В свинарнике! Мужик нормальный к тебе даже не зайдёт!»
Она открыла ноутбук, попыталась сосредоточиться на работе, но строчки кода расплывались перед глазами. Вместо них всплывали картинки: мать в их старой кухне, нарезает овощи для супа. «Запомни рецепт, Ксюш, пригодится». Мать гладит её школьную форму. «Аккуратно надо, чтоб люди видели — из приличной семьи девочка». Мать провожает её на вокзал три года назад. «Звони каждый день. И одевайся теплее, там ветра сильные».
Ксюша захлопнула ноутбук.
***
Через два дня в дверь позвонили. Ксюша открыла и обомлела — на пороге стоял Викентий, её старший брат, с небольшим рюкзаком через плечо.
— Можно войти или будешь так стоять? — он протиснулся мимо неё в квартиру, окинул взглядом комнату. — Хлев, как обычно.
— Викентий? Ты что здесь делаешь?
— По работе приехал, на три дня. Решил заглянуть. — Он бросил рюкзак на диван, прошёл на кухню, открыл холодильник. — Узнать, как ты вообще существуешь?
— Нормально существую, — Ксюша скрестила руки на груди. — Мама попросила проверить меня?
Викентий прошёл на кухню, открыл холодильник и достал пакет молока. Понюхал, скривился и поставил обратно.
— Мама в истерике после вашего разговора. Рыдала два часа.
— Вот и отлично! Пусть поймёт наконец, что я не обязана слушать её советы про еду, одежду и всё остальное!
— Ты знаешь, почему она так делает? — Викентий повернулся к ней, прислонился к холодильнику. В его глазах читалось что-то похожее на жалость.
— Потому что не может по-другому! Потому что считает меня маленьким ребёнком!
— Нет. — Он помолчал. — Потому что боится.
— Чего боится? — Ксюша почувствовала, как раздражение сменяется любопытством.
Викентий потёр лицо руками.
— Слушай, это не мне надо рассказывать. Но раз уж ты не хочешь с ней нормально говорить... Ты же знаешь, что у нас должна быть ещё сестра?
Ксюша замерла. Об этом в семье не говорили. Она знала обрывки, слышала случайно обронённые фразы бабушки.
— При чём тут это?
— При том, что маме было двадцать три года. Бабушка Тамара говорила ей не выходить за того мужика. Говорила — пьяница, бабник, ничего хорошего не будет. А мама не послушалась. Думала, что взрослая, что сама знает. — Викентий говорил жёстко, без эмоций, как всегда. — Вышла замуж. Через год родилась девочка. Лена. А ещё через полгода мать нашла её в кроватке. Она просто не проснулась.
Ксюша опустилась на стул. Она не знала подробностей. Никто никогда не рассказывал.
— Но это же не из-за того, что мама не послушалась бабушку...
— А мама так не думает. — Викентий достал из кармана сигареты, потом посмотрел на Ксюшу и убрал обратно. — Она считает, что если бы послушалась, не вышла замуж, может, всё было бы иначе. Тот мужик пил, денег не было, они снимали квартиру в каком-то полуподвале. Мама думает, что условия повлияли. Что она виновата.
— Это бред...
— Может, и бред. Но для неё это правда. — Викентий подошёл ближе. — Она боится, что ты повторишь её ошибку. Что не послушаешь, сделаешь что-то своё, и потом будет поздно. Она просто не умеет говорить по-другому. Не умеет объяснить свой страх.
— Так пусть объяснит! Пусть скажет нормально, без этих советов про суп и джинсы!
— Она не может. — Викентий пожал плечами. — Это всё, что у неё есть. Контроль. Советы. Попытка удержать. Понимаешь?
Ксюша молчала. В голове роились мысли, спорили между собой. Да, ей жаль мать. Да, теперь многое понятно. Но это же не значит, что она должна терпеть это давление вечно?
— Викентий, мне её жаль. Честно. Но я не могу жить так, чтобы каждый звонок превращался в допрос с указаниями.
— Тогда скажи ей об этом. Нормально. Не ори, не бросай трубку. Скажи, что понимаешь её страх, но это твоя жизнь. — Он двинулся к выходу, взял рюкзак. — А можешь продолжать орать и обижаться. Только тогда ничего не изменится.
— Ты что, психологом заделался?
— Нет. Просто мне надоело быть посредником между вами. — Он открыл дверь. — Разбирайтесь сами. И, кстати, действительно в свинарнике живёшь. Прибралась бы.
Дверь захлопнулась.
***
Вечером позвонила бабушка Тамара. Ксюша сначала хотела сбросить — не было сил на разговоры, — но потом всё-таки ответила.
— Ксюшенька, здравствуй, родная.
— Привет, бабуль.
— Как дела? Не хочу советов давать, — в голосе старой женщины слышалась усмешка, — но поговорить надо.
— Викентий всем уже рассказал?
— Викентий ничего не рассказывал. Но я знаю, что вы с мамой опять поругались. Ксюш, можно я тебе кое-что расскажу? Ты слушай, не перебивай, ладно?
Ксюша устроилась на диване, обняла подушку.
— Слушаю.
Бабушка Тамара вздохнула, и Ксюша представила, как она сидит на своей старой кухне, смотрит в окно на тополя во дворе.
— Вере было двадцать три, когда она встретила этого хмыря. Я сразу поняла — не тот человек. Пил, хвастался, что связи имеет, а сам ни дня нормально не работал. Я говорила ей: «Верочка, не надо. Намучаешься». А она не слушала. «Мама, я взрослая, сама разберусь». Вышла замуж. Я даже на свадьбу не пошла, так зла была.
Бабушка помолчала, и Ксюша слышала, как та тяжело дышит.
— Родилась Леночка. Красивая девочка, светленькая, как солнышко. Я приехала в роддом, мы с Верой помирились. Я думала — ну, пусть мужик не очень, зато внучка есть. А потом... Они жили в подвале, Ксюш. Сырость, холод. Денег не было, Сергей пропивал всё. Вера одна с ребёнком. Я предлагала — переезжайте ко мне. Она говорила: «Сама справлюсь». А потом Леночка умерла. Просто не проснулась однажды утром.
Ксюша почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза.
— Бабуль...
— Погоди. Вера после этого полгода не разговаривала почти. С Сергеем развелась, к нам переехала. Просто сидела и смотрела в стену. Врачи говорили — депрессия, лечить надо. Лечили. Потом она встретила твоего отца, родился Викентий, потом ты. Вроде жизнь наладилась. Но страх остался, понимаешь? Страх, что если она не уследит, не подскажет, не направит — случится что-то плохое. Она не со зла тебя учит, Ксюш. Она боится потерять. Опять.
— Но я же не ребёнок, бабушка. Мне двадцать семь лет. Я сама зарабатываю, сама живу...
— Знаю, родная. Я ей то же самое говорю. Но она не может по-другому. Это сильнее её. — Бабушка Тамара вздохнула. — Я не прошу тебя терпеть. Я прошу тебя понять. И поговорить с ней. Не через крик, а по-человечески. Скажи, что любишь, но жить так не можешь. Может, тогда что-то изменится.
— А если не изменится?
— Тогда хотя бы совесть будет чиста, что попыталась. — Бабушка помолчала. — Ксюш, я старая уже. Мне скоро восемьдесят. Я не хочу умереть, зная, что вы с мамой в ссоре. Ладно?
— Ладно, бабуль.
— Умница. Целую тебя.
***
Ксюша ехала в поезде и смотрела в окно. Импульсивное решение — взять отгулы и поехать домой — теперь казалось не таким уж разумным. Что она скажет матери? Как начать разговор?
В родном городе было холодно, ветер трепал волосы. Ксюша остановилась у подъезда, где прошло её детство. Поднялась на третий этаж, достала ключи — она так и не отдала их матери после переезда.
Дверь открылась бесшумно. В квартире пахло чем-то знакомым — борщом, наверное. В гостиной на диване сидела Вера Михайловна. Она не сразу заметила Ксюшу.
— Мам.
Вера Михайловна вздрогнула, обернулась. Её лицо было заплаканным.
— Ксюша... Ты как... Почему не предупредила?
— Решила приехать. — Ксюша прошла в комнату, села в кресло напротив. — Поговорить надо.
Мать поспешно закрыла альбом, вытерла глаза.
— О чём говорить? Ты же сама сказала — не лезь в твою жизнь.
— Я не то хотела сказать. — Ксюша наклонилась вперёд, положила руки на колени. — Мам, Викентий рассказал. И бабушка Тамара. Про Лену.
Лицо Веры Михайловны окаменело.
— Зачем? Это... это не их дело.
— Может, и не их. Но я должна была знать. — Ксюша чувствовала, как внутри всё сжимается. — Мам, мне очень жаль. Правда. Я даже представить не могу, каково это.
— Не надо. — Вера Михайловна встала, отвернулась к окну. — Не надо жалеть. Я не этого хочу.
— А чего ты хочешь? — Ксюша тоже поднялась. — Контролировать каждый мой шаг? Знать, что я ем, как одеваюсь, с кем общаюсь?
— Я хочу, чтобы ты была в порядке! — мать резко обернулась, и Ксюша увидела в её глазах отчаяние. — Чтобы не повторила моих ошибок! Чтобы не связалась с кем попало, не жила в холоде и грязи, не осталась одна!
— Но я не ты, мама! — Ксюша шагнула вперёд. — Это моя жизнь! Мои ошибки! Мой выбор! Ты не можешь защитить меня от всего!
— Могу! Должна! — голос Веры Михайловны сорвался. — Я же мать! Я обязана!
— Нет! — Ксюша повысила голос, потом осеклась, заставила себя говорить тише. — Нет, мама. Ты не обязана. Ты не виновата в том, что случилось с Леной. Это не твоя вина. Но делать из меня заложника твоего страха — это неправильно.
Вера Михайловна опустилась на диван, закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Ксюша постояла, борясь с желанием подойти и обнять. Но она понимала — сейчас надо договорить.
— Мам, я люблю тебя. Правда. Но я не могу жить, постоянно отчитываясь. Каждый твой звонок — это стресс. Я заранее готовлюсь к нотациям. А потом злюсь, ору, и мне становится плохо от того, что нагрубила тебе. Это замкнутый круг, понимаешь?
Мать молчала, не открывая лица.
— Я понимаю твой страх. Честно. Но это мой страх тоже. Я боюсь, что ты никогда не увидишь во мне взрослого человека. Что мы так и будем жить — ты советуешь, я взрываюсь, мы ссоримся. Я этого не хочу.
Вера Михайловна наконец подняла голову. Глаза красные, лицо постаревшее.
— А что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты могла мне позвонить и просто спросить, как дела. Без советов про суп и одежду. Чтобы я могла ответить честно, не ожидая нападения. Чтобы мы могли общаться как взрослые люди, а не как учитель и нерадивый ученик.
— Я не знаю, как по-другому. — Голос матери был тихим, почти шёпотом. — Это всё, что я умею. Заботиться так.
— Тогда научись. — Ксюша села рядом, но не прикоснулась. — Я помогу. Но ты должна постараться. Сдерживаться. А я постараюсь не взрываться сразу. Договорились?
Вера Михайловна посмотрела на дочь долгим взглядом.
— Ты похожа на меня в твоём возрасте. Упрямая. Уверенная, что всё сама знаешь.
— Может, и так. — Ксюша почти улыбнулась. — Но я же не прошу тебя совсем молчать. Если тебе реально страшно за меня — скажи прямо. «Ксюш, я боюсь за тебя». Я пойму. Но не надо каждый день учить меня жизни, ладно?
Мать кивнула. Медленно, неуверенно.
— Попробую.
Они посидели в тишине. Ксюша посмотрела на фотоальбом.
— Можно посмотреть?
Вера Михайловна замялась, потом открыла. На пожелтевших страницах — фотографии маленькой светловолосой девочки. Лена. Сестра, которую Ксюша никогда не знала.
— Она была красивая.
— Да. — Голос матери дрожал. — Очень.
Ксюша закрыла альбом.
— Мам, я поеду обратно завтра. Работа ждёт.
— Останься хоть на пару дней...
Ксюша посмотрела на мать и увидела, как та осеклась, прикусила губу.
— Прости. Это опять совет был.
— Нет. — Ксюша покачала головой. — Это просьба. Это нормально. Но я правда не могу, мам. В следующий раз останусь подольше. Обещаю.
Вера Михайловна кивнула.
***
В поезде обратно Ксюша смотрела в телефон. Переписка с матерью. Последнее сообщение пришло час назад:
«Ксюш, доехала?»
Ксюша набрала: «Еду. Через два часа буду дома».
Пауза. Потом: «Хорошо. Только оденься теплее, там вечером холодно. Ой. Прости. Забылась».
Ксюша почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение. Она уже начала печатать резкий ответ, но остановилась. Перечитала сообщение матери. Увидела это «Прости. Забылась».
Она стёрла свой ответ и написала другой:
«Ничего. Ты старалась. Я тоже тепло оделась».
Ответ пришёл почти сразу:
«Спасибо».
Ксюша откинулась на сиденье, закрыла глаза. Она знала, что завтра мать, скорее всего, опять даст какой-нибудь совет. И послезавтра. Что они будут учиться говорить друг с другом по-новому долго, может, годами. Что шрамы от прошлых ссор и от маминой боли никуда не исчезли.
Но впервые за долгое время Ксюша чувствовала не злость, а что-то другое. Похожее на надежду.
За окном мелькали огни ночного города, поезд мерно стучал колёсами, и где-то в другом городе её ждала съёмная квартира, немытая посуда и собственная жизнь. Несовершенная, но своя.
А в телефоне лежало сообщение от матери — неловкое, с попыткой сдержаться, с извинением.
Это было начало.