Предыдущая часть:
Анна смешно поменяла голос, подражая пожилой женщине — своей учительнице.
— Гришина, не прыгай, не ускоряйся, не рви темп. Да прочувствуй же ты, Гришина, трагизм, глубину, смысл исполнения. О как. А вот Дашка явно чувствует трагизм и глубину. А ты ведь?
Анна внезапно бросила играть, вскочила на ноги и оказалась в его объятиях.
— Слушай, Ань, хватит трагизма, — Сергей обхватил пианистку за плечи и с наслаждением прижался лицом к её волосам. — У меня сегодня на работе того самого трагизма было под завязку, а сейчас я хочу чего-нибудь повеселее. От этой тягомотной музыки у меня, если честно, мурашки по коже.
— Ну ещё бы, — хмыкнула Анна и вдруг загрустила.
— Между прочим, у этой пьесы трагическая история. Бетховен написал её для бабы, в которую влюбился по уши, и хотел на ней жениться. Везёт же некоторым — гении их любят, шедевры посвящают, а люди потом веками восхищаются. Ладно, не о том. Короче, любовь не взаимная. Она сначала дала надежду, а потом бац — и вышла за другого. Тоже композитора, представляешь?
— Представляю, — серьёзно кивнул Сергей.
— Вы, женщины, вообще существа крайне коварные, легкомысленные и ветренные. Вам что один композитор, что другой, всё равно.
— Точно. Мы женщины такие. Да, Даша? — подмигнула она дочери поверх его плеча.
— Так что ты, Серёженька, держи ухо востро, хоть ты и не композитор.
Анна ещё раз выразительно подмигнула, только теперь уже Сергею, и рассмеялась.
— А что касается Бетховена, знаешь, там и в самом деле всё было очень печально. Ну вот, представляешь, у него и так тоска от неразделённой любви, крах надежд. Так тут ещё новая напасть. Он как раз в это время начал глохнуть, слух терять. Представляешь, уже известный композитор, такой талантливый, просто гений, совсем ещё молодой — и глухота.
Она уткнулась ему в плечо и выразительно засопела, изображая грусть. Сергей обхватил Анну руками и крепко прижал её к себе, привычно и радостно задохнувшись от нахлынувшего чувства. В такие моменты он жалел лишь об одном — о том, что у него всего две руки. Было бы у него две-три пары конечностей, он смог бы обхватить любимую женщину ещё крепче, сильнее, надёжнее, почувствовать ладонями каждую её клеточку, каждый изгиб, выступ, косточку. Сейчас он держал её одной рукой за плечи, а другой обхватил тонкую талию.
И хотя она вся была сейчас здесь с ним, всё же ему было мало Анны, её тонкой гладкой кожи, тёмных всегда путающихся волос, узких хрупких плеч и рук, которые она привычно подняла и положила ладонями на его спину, слегка барабаня пальчиками по её поверхности. И что бы она ни делала, ему всё равно нравилось. Пусть плачет, смеётся, говорит или молчит, лишь бы она была рядом с ним вот так, как сейчас — близко-близко, вся без остатка. И всегда, сколько бы ему ни было суждено прожить на этом свете.
— Аннушка, моя любимая, — забормотал он. — Я так тебя люблю. Пусть я не композитор и не посвящу тебе музыку. Бог с ней, но я готов отдать тебе всю свою жизнь.
— Знаешь, если уж ты такая у нас пианистка выискалась, я тебя прошу, не играй ты больше эту грустноту. Ради бога, от неё же хочется ноги вытянуть. И вообще, Серёжа, смотри, да не на меня, а на Дашку смотри.
Вдруг раздался около его уха шёпот — в нём не было ни намёка на грусть и слёзы. Не отпуская Анну, он осторожно повернул голову и взглянул в сторону коврика, на котором лежала Даша, и изумлённо ойкнул, потому что малышки там уже не было. За пару минут, пока родители были заняты друг другом, она, очевидно, поняв, что концерт окончен, успела повернуться на живот, встать на четвереньки и довольно бодро отползти на пару метров, правда, под чутким наблюдением золотистого Рекса, который, не отставая ни на шаг, осторожно следовал за ней.
Пёс едва слышно гавкнул, а потом посмотрел на взрослых. Совершенно понятно говоря им:
— Ничего-ничего, обнимайтесь на здоровье, я за ребёнком присмотрю.
На следующий день Анна хитро улыбнулась и, поставив перед Сергеем тарелку с любимыми пельменями, заявила:
— Вот ты, Серёжа, вчера так некультурно выразился насчёт бетховенского шедевра, мол, тягомотина, грустно и вообще закончил культурный вечер очень некультурно.
Анна смущённо хихикнула, вспоминая.
— А твоя дочь, между прочим, сегодня в ультимативной форме потребовала опять исполнить ей именно "Лунную сонату". Честное слово, ведь вопила до тех пор, пока я не села и не сыграла ей первую часть от начала до конца. Правда, никакую другую, если честно, я сыграть и не смогла бы — просто их не знаю. Но Дашке, к счастью, пока и одной хватает за глаза.
— А их что, несколько частей? — испугался Сергей.
— Три, — гордо улыбнулась Анна с таким видом, будто сама была автором всех составляющих нетленного произведения.
— И учти, я намерена их худо-бедно разучить по требованию публики. Так что готовься, Серёженька, теперь ты будешь слушать "Лунную сонату" очень часто.
Потом были долгие годы, наполненные их любовью, Дашкиными достижениями, Анниными проектами. В общем, счастьем. О своей собственной жизни вне дома Сергей почти не думал — она казалась рутинной. Она как-то не заслуживала особых размышлений — слишком обычная. Обычная, скучноватая и суетливая жизнь руководителя крупной торговой компании, состоящая из бесконечных переговоров, заседаний, деловых поездок, лёгких пьянок в ресторанах с партнёрами и коллегами. И снова заседаний, планёрок. Так они и жили втроём, вернее вчетвером с учётом собаки, в огромном загородном доме, который светился от подобранных Анной интерьерных цветов, от улыбок девочек, от золотистой шерсти Рекса. Главное, от счастья всех его обитателей.
А потом свет погас. В тот осенний вечер они возвращались домой из небольшого путешествия. Анна дежурно повеселилась на тему, что они просто переезжают из одного свежего воздуха в другой. И задремала, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье. Набегавшаяся за день шестилетняя Даша давно и сладко спала на заднем сиденье. В обнимку со своим плюшевым барсиком, с которым не расставалась с младенчества. Сергей вёл машину, внимательно смотря на дорогу. Она поблёскивала неожиданным и от того особенно неприятным ледком.
Разумеется, он и предположить не мог, что через несколько секунд ранние и плотные октябрьские сумерки внезапно разорвутся. Ослепляющим резким светом. В уши ввинтится визг тормозов и металлический лязг. А в глазах вдруг начнёт неумолимо расти серая громада грузовика. Несущегося по одной с ними полосе, но почему-то навстречу их машине. Несущегося слишком быстро, чтобы попытаться что-то предпринять — например, прикрыть собой Анну. Удар был страшным и внезапным. Машину Петровских с огромной силой ударило и отбросило в сторону. Она много раз перевернулась, рассыпаясь на осколки стекла, куски железа и пластика. Оставляя за собой пятна масла, бензина и крови.
И, наконец, врезавшись в бетонное ограждение трассы, замерла в жуткой, безнадёжной неподвижности и тишине. Сергей пришёл в себя на носилках в машине скорой помощи от боли в ноге и голове. Сидящая рядом женщина в белом халате зачем-то заматывала его голову бинтом. Он отпихнул настойчивые руки и огляделся вокруг. И тут всё, включая боль, перестало существовать для него. Потому что рядом, на таких же носилках, неподвижно и с закрытыми глазами лежала Анна. Вернее, то, что от неё осталось. Анна прожила ещё целых три часа. И всё это время он сидел рядом и держал её за руку.
Его пытались оторвать от неё, выставить из палаты. На него кричали, что он мешает оказывать ей помощь. Что ему здесь не место и вообще. Он смотрел, как к Анниным тонким запястьям и ключицам пристёгивают и цепляют датчики и провода. А по многочисленным экранам и мониторам вокруг бегут точечки, стрелочки, цифры, прыгающие вверх-вниз линии. Он боялся смотреть в лицо Анны — такое непривычно замерзшее, неподвижное, белое и от этого невыносимо чужое. Поэтому он, не отрываясь, смотрел на монитор. По нему продолжала неровно скакать ломаная зелёная полоска, означающая Аннину жизнь.
А потом вместо неё вдруг появилась одна прямая линия. И все цифры стремительно рухнули до нуля. Люди в белом вокруг забегали, засуетились, закричали в панике. Его наконец оторвали от Анниной руки. А он всё смотрел и смотрел на проклятую прямую, как стрела, линию. Отделяющую его от всего хорошего, светлого и любимого, что было в его жизни. И заклинал её, чтобы она шевельнулась, дрогнула и прыгнула вверх или вниз. Куда угодно, только бы в сторону от безнадёжной, безжалостной прямой, ведущей вникуда.
— Куда, Сергей Юрьевич? Вашей жены больше нет. Простите, мы ничего не смогли сделать. Слишком тяжёлое состояние. Чудом вообще довезли. Травмы, несовместимые с жизнью, — услышал он обрывки фраз и встал на ноги.
И тут же упал — правая нога, решив, что пришло время подумать о себе, просто подвернулась и сложилась буквально пополам под совершенно противоестественным углом. Трогая жуткий шрам на лице, он долго не мог решиться и спросить про Дашу. Очевидно, доктор, лечащий его ногу, понял это. Потому что вскоре заявил:
— Ваша дочь, к счастью, жива. И вообще, если учесть, как была повреждена ваша машина и что случилось с вашей... в общем, можно сказать, что вам и девочке повезло. Вы не беспокойтесь, Даша в лучшем отделении травматологии. Ей оказывают всю необходимую помощь. А ваша задача — побыстрее восстановиться самому. Вы очень нужны вашей дочери. Очень.
То, что везение — вещь относительная, и он действительно очень нужен Даше, Сергей узнал позже. Девочка получила серьёзную травму позвоночника, из-за которой отказали ноги — она не могла ходить. Через год лечения Дашка села в инвалидное кресло, и он забрал её домой. С тех пор они жили вдвоём в огромном пустом доме. Где каждая деталь, каждый предмет кричали о прежней жизни и об Анне. И даже розовый заяц на двери детской, которого Анна собственноручно нарисовала когда-то. Казалось, печально развесил уши и тихо грустил.
— Дашенька, давай уедем отсюда, — предложил Сергей дочери сразу после возвращения, сам поражённый впечатлениями, которые его охватили. — Когда захочешь, куда захочешь.
И вдруг Даша, до этого задумчивая и равнодушная, энергично затрясла головой — в отрицающем жесте.
— Я не советую менять что-то вокруг девочки без её согласия. Даше проще отойти дома, в знакомой обстановке с детства.
Проходили дни, недели, месяцы — время шло. Пролетел ещё один год, но ни легче, ни проще ни Даше, ни ему не становилось. Время, которое, как известно, лечит, в их случае почему-то оказалось почти бессильно. Нет, разумеется, худо-бедно сросся его раздробленный сустав, затянулся шрам на лице. Да и Дашка начала потихоньку чувствовать ноги и недавно даже чуть заметно пошевелила большими пальцами. Но, как оказалось, начать снова двигаться и возвратиться к нормальной жизни — совсем не одно и то же.
Да и какая это жизнь! Мрачный, хромоногий мужчина, пусть очень состоятельный. И одинокая, закрывшаяся в себе восьмилетняя девочка, сжимающая в руках детскую игрушку. Он понимал, что Даше требуются уход и внимание, причём настоящие, женские, по возможности постоянные. Его неуклюжие руки и такие же неуклюжие слова — пусть подрагивающие от любви и нежности, но всё же не те, что нужны девочке. Да и дела неумолимо требовали внимания — бизнес не ждал. Бизнесу было наплевать на душевные переживания и терзания Сергея.
В общем, нужно было что-то делать. Найти, наконец, няню, сиделку, человека — женщину, кого-то. Вернувшись из своего неожиданного путешествия в прошлое, он снова уткнулся в привычную главную для него проблему. Сергей открыл глаза и оглянулся. Всё это время он продолжал сидеть за ресторанным столиком. А сами воспоминания о нескольких годах его жизни, оказывается, каким-то образом уместились в пару-тройку минут. По крайней мере, пианистка как раз проиграла заключительные аккорды первой части "Лунной сонаты". Пьесы, которая заставила Сергея вспомнить так много. И вдруг, сам не отдавая себе отчёта, он рванулся в сторону невысокой женской фигурки — она спускалась со сцены.
— Простите, вас же Екатерина зовут. Вы не могли бы уделить мне несколько минут? О чём вас прошу? — произнёс он.
— Это вы мне, — изумилась женщина.
Вблизи ему стало ясно, что она не так уж молода, как ему показалось издали. Хотя открытое, почти нетронутое косметикой лицо было ясным и свежим. Всё же были видны лёгкие морщинки, бегущие от висков и через лоб. Да и глаза смотрели спокойно и устало, как смотрят много пережившие люди. А может, дело здесь было в чуть заметных, но явных тенях под глазами.
Поймав себя на мысли, что чересчур пристально разглядывает её лицо, Сергей смущённо откашлялся.
— Знаете, вы чудесно играете, — буркнул он. — Правда, мне очень понравилось, как вы играете.
— Да, — она улыбнулась, а потом легко, негромко рассмеялась.
— А я была уверена, что нас никто не слушает — все заняты своим. Знала бы, постаралась играть получше, чем обычно.
— Ну что вы, я ведь говорю чистую правду. Я слушал ваши исполнения, особенно... особенно последнее — оно тронуло. Но то, что вы играли только что, — произнёс Сергей, запинаясь.
— "Лунную сонату", — уточнила Екатерина.
— Благодарю вас, хотя последнее произведение было сыграно, так сказать, сверх программы — для себя. Конечно, оно ужасно печальное, но я всегда его любила — оно близко мне. Стало интересно, вспомню ли, вот и воспользовалась случаем поиграть. Я ведь на самом деле давно уже не играла, потому что моя работа не имеет к музыке никакого отношения. Я несколько лет работала няней, а в последнее время бегаю с подносом — официанткой. Так сложилось в жизни.
Она шутливо развела руками.
— О, тогда тем более удивительно, что вы так играете, — воскликнул Сергей.
— Вы слишком снисходительны, — улыбнулась она. — Это я для ресторана приличная пианистка — на уровне. А в целом я обычная музыкальная заурядность, хоть и с дипломом консерватории. Но всё равно спасибо.
— Нет, нет, я не согласен. Зачем вы так про себя говорите? — взволновался Сергей совершенно необъяснимым для себя образом.
— Я слышал, как вы играете. Я не про технику, хотя мне кажется... в общем, я про другое — про душу. Понимаете? Я не знаю, как объяснить. Просто так получилось. Я хорошо знаю эту пьесу — она связана с моей жизнью. Её почему-то любили в моей семье раньше, когда она существовала полной, — с трудом выговорил он, запнувшись. — Я вдруг услышал что-то такое сейчас, когда вы играли. Что-то особенное, знакомое.
Продолжение :