Предыдущая часть:
И прямо в этот момент с Дашей рядом сидит некая Вера или Ира — он не помнил точно, но это всё временно, ненадолго, эпизодически. А ему говорят, что нужен кто-то постоянный, чтобы Дашке было спокойно и удобно, чтобы она привыкла к этому человеку. Погружённый в эти привычные мысли, он стоял в большом холле ресторана, где шумел праздничный вечер. Поправлял галстук и вдруг услышал разговор. Знакомый администратор беседовал с кем-то из персонала — точнее, поучал и ставил перед фактом.
Кого именно Сергей не видел из-за большой декоративной перегородки, которая закрывала вход в служебное помещение, но слышал каждое слово.
— Подождите-ка, вы, извините, забыл имя. Екатерина? Ага, точно. Вы недавно у нас, да? Слушай, милочка, дело такое. Сегодня важный банкет — день рождения крутого чувака, который нас одним пальцем прикроет, если что. Понимаешь? Ладно, не суть. Всё должно быть на уровне, особенно музыка. Именинник фанат живой музыки, особенно фортепиано. Теперь ясно?
— Если честно, нет, — раздался в ответ женский голос.
— Я ведь просто официантка, и к музыке, тем более живой, не имею никакого отношения.
— О, господи, что непонятного-то? У нас пианист не явился, понимаете? И это при условии, что половина песен, ну, или, как это называется, номеров у нас идут именно в сопровождении пианино, точнее фортепиано. Я ведь даже специально эту громадину в ресторан приволок, жуткую аренду заплатил. А перевозка его во что нам влетела? Три косяка снесли напрочь, пока его, фортепиану эту, внутрь затащили. Полсцены занимает, и будет очень смешно, если за вечер к нему никто не прикоснётся. Теперь ясно?
— Нет, — снова произнёс тот же женский голос, глуховатый и негромкий.
Складывалось впечатление, что его обладательница неохотно разбрасывается словами — не только сейчас, а вообще всегда. Если честно, невольно подслушивающий Сергей тоже не мог понять, почему администратор ресторана так настойчиво пристаёт с проблемами музыкального сопровождения вечера к простой официантке. И тут он получил ответ на свой вопрос из разговора.
— Слушайте, извините, как вас, а, Екатерина, так вот, вы что, в самом деле не понимаете, о чём я? Вы же пианистка, я это точно знаю. Поговаривают, что вы даже консерваторию когда-то заканчивали.
— Оканчивала, — тихо поправила его женщина.
— Но это было давно. Я не сидела за инструментом много месяцев, тем более перед публикой, да ещё и повёрнутой на живой музыке.
В её голосе явно слышалась лёгкая усмешка, когда она говорила.
— И потом, знаете, мне очень нужны деньги, а играя на сцене, я не заработаю и половины того, что в зале.
— Значит, так, — в голосе администратора зазвучали металлические нотки.
— Учтите, милочка, если вы не согласитесь нам помочь, вы, скорее всего, вообще здесь больше ничего и никогда не заработаете. Я ясно выражаюсь? Я вас просто отсюда выкину. Ну вот видите, как быстро и доходчиво я умею объяснять суть дела. Я просто гений мотивации персонала, не правда ли?
Невидимая собеседница гения молчала, а у Сергея вдруг возникло сильное желание выйти из своего прикрытия и набить мотиватору морду. Он сидел за одним из столиков и рассеянно слушал разговор знакомых обо всём на свете и ни о чём одновременно. Обычный, пустой по смыслу, но не лишённый приятности трёп, который принято вести в таком месте между людьми, которые одновременно очень похожи и близки по складу и положению, и в то же время бесконечно далеки и неинтересны друг другу. Ему было скучно. Хотелось поскорее встать и незаметно уйти, приехать домой, отпустить очередную дежурную.
Кто там сегодня присматривает за Дашкой — очередная сиделка? Одной рукой взять дочь за руку, а другую положить на голову верному старому Рексу — вот что хотелось. Держало данное Михаилу слово не уходить слишком быстро, а ещё обещание одной знакомой дамы поговорить с ним на интересующую тему. И было ещё кое-что, что держало его там. Сквозь собственные мысли, жужжание разговоров, позвякивание столовых приборов и хрусталя, он слышал музыку. Играла та самая официантка, которая, на поверку, оказалась отличной пианисткой.
Насколько об этом мог судить Сергей, не особо искушённый в таких вопросах. Во всяком случае, те номера, в которых её игру не заглушали другие инструменты и излишне громкий, резкий голос солистки, вполне позволяли так считать. Она играла уверенно, вдохновенно, свободно, явно импровизируя, но при этом необъяснимо деликатно, словно стесняясь своего безусловного таланта и профессионализма. Считая их неуместными и ненужными здесь, в ресторане. Впрочем, в этом Сергей был с ней полностью согласен.
Нет, разумеется, он не считал, что исполнительница недостаточно хороша для этого ресторана. Наоборот, ему казалось, что обстановка совсем не достойна её искусства. И вообще, ему всегда было неудобно перед артистами любого жанра — музыкантами, танцорами и певцами, которые выступали в ресторанах. По мнению Сергея, жующая, пьющая и разговаривающая публика, часто не обращающая на артистов почти никакого внимания, была своеобразным оскорблением для людей, вынужденных продавать своё искусство в таких местах.
— Знаешь, Серёженька, между прочим, эти несчастненькие и разобиженные артисты очень нехило зарабатывают, выступая по кабакам, — заметил ему как-то один из приятелей, когда Сергей поделился своим мнением.
— Ну и что? Всё равно это свинство — жевать кусок мяса, когда перед тобой красивая женщина исполняет романс о неразделённой любви, — упрямо возразил Сергей.
И чем талантливее были исполнения или игра, тем большее чувство неловкости он испытывал, глядя на тот самый кусок мяса или салат, стоящий перед ним. Вот и сегодня он пару раз поймал себя на этих давних ощущениях. И именно во время выступлений пианистки, официантки по совместительству.
Мероприятие явно выдыхалось и близилось к окончанию. Изрядно подвыпивший именинник шумно провожал очередных гостей, прощаясь с ними. Толпы участников банкета заметно поредели — многие ушли. Уставшие гости из тех, кто посносливее, перестали бродить по залу и расселись за столы, допивая и доедая угощения. Развлекательная программа, очевидно, уже тоже закончилась, потому что музыканты расслабленно переговаривались между собой и укладывали инструменты в футляры. Сергей с облегчением выдохнул и поднялся, чтобы тоже потихоньку уйти из ресторана.
И вдруг до него донеслись негромкие звуки фортепианной музыки. Он замер, прислушался и побледнел, а потом осторожно повернул голову. В глубине небольшой сцены возле рояля стояла та самая молодая женщина — та, которая играла весь вечер. Рояль, доставивший администратору ресторана столько мучений, был настоящим, концертным и огромным по размерам. К тому же верхняя крышка инструмента была поднята — это делало его визуально ещё больше.
На фоне этого музыкального гиганта, сверкающего чёрным лаком, женская фигурка в белом платье казалась особенно хрупкой и тонкой. Удивительно, но она не уселась за рояль, как обычно делают музыканты, а лишь склонилась над клавишами и, казалось, едва трогала их длинными пальцами. Но эти прикосновения явно были очень умелыми, потому что при всей лёгкости движений звуки, извлекаемые ею из рояля, были вполне определёнными и складывались в мелодию. Она исполняла музыкальную пьесу, причём делала это виртуозно, не нуждаясь ни в нормальном положении тела, ни в нотах, ни даже в том, чтобы смотреть на свои руки и клавиатуру инструмента. Сейчас, когда её никто не слушал, как она считала, играя только для себя, она вслушивалась в звуки, склонив голову набок и прикрыв глаза, чуть заметно улыбаясь.
Но совсем не это поразило Сергея. Доносящаяся до него музыка поразила его. О, как же тщательно и давно он избегал этой мелодии, как старался не поймать её слухом даже случайно, и у него это долго получалось. И вот в месте, где он меньше всего рассчитывал услышать эти одновременно тяжёлые и лёгкие, плачущие, скребущие по больному ноты — он и наткнулся на музыку, которая давно стала его персональным кошмаром. Эта пьеса — эта чёртова грустная, тягучая мелодия, уничтожающая всякую надежду.
Нет, он не может, не хочет её слушать. Это слишком тяжело. Но не слушать оказывается ещё тяжелее, чем вспоминать. Сергей сел, глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Это было почти восемь лет назад. Даше в то время было полгода. Она уже начала активно вертеться со спины на живот и пытаться подниматься, правда, пока получалось не очень.
Его жена Анна ждала, что вот-вот Даша встанет на карачки и попробует уползти, и тогда их относительно спокойная жизнь закончится окончательно. В тот вечер Сергей вернулся домой не так поздно, как обычно. Дом встретил его ярко освещёнными окнами и громкими звуками — правда, довольно необычными. В доме играли на пианино. Сам по себе факт не вызывал изумления — он знал об этом. Он, разумеется, всегда знал, что в детстве и юности Анна училась в музыкальной школе, как раз по классу фортепиано.
Училась с прохладцей, без особого стремления стать пианисткой, как, впрочем, учится в музыкалках большинство детей, которых приобщают к культуре их озабоченные правильным воспитанием родители. Правда, Анька вроде как доучилась почти до выпуска, но в конце концов без сожалений забросила музицирование. За всё время их знакомства и семейной жизни она несколько раз садилась за инструмент, пылящийся в углу на первом этаже дома, и играла всем известные бессмертные "Собачий вальс", "Цыганочку" и прочие шедевры народного творчества. Но это было скорее баловство, чем серьёзное исполнение какой-нибудь известной пьесы.
Сейчас же звучало что-то вполне связное, авторское и досконально знакомое — известное ему. Что-то такое, что известно каждому человеку, даже тем, кто бесконечно далёк от прекрасного мира классической музыки и вообще от искусства. Немного сбивало само исполнение — оно было неидеальным. С внезапными паузами, беспорядочным бряканием по клавишам новоявленная музыкантша явно вспоминала произведение на ходу, ошибалась, сбивалась, повторяла отдельные куски, подбирала нужные аккорды, и, наконец, всё вспомнив, вдруг заиграла довольно быстро и плавно, почти без ошибок. Он вошёл в гостиную и уставился на поразительную по своей милоте картинку, которая открылась ему.
Маленькая Даша лежала на полу на специальном коврике, удивительно спокойная для своего буйного характера, сосредоточенно смотрела перед собой и плавно водила поднятыми вверх кулачками, словно дирижируя звуками. Лабрадор Рекс лежал рядом, положив морду на край коврика и внимательно наблюдая за малышкой, явно готовый в любой момент вскочить на помощь или для защиты от любой опасности. А за инструментом была, разумеется, Анна. Она, как любая не особо умелая пианистка, сидела напряжённо, старательно держа кисти рук высоко над клавишами, играла, уткнувшись в них глазами и прикусив от усердия нижнюю губу.
Тем не менее, появление ещё одного слушателя она заметила сразу.
— Серёжа, победа. Я наконец-то нашла, чем можно успокоить нашу дочь. По крайней мере, на какое-то время, — услышал он Анин голос.
Она говорила с ним, не прекращая играть. Но, не будучи особо умелой, сразу сбилась. Правда, довольно быстро нашла нужные аккорды и продолжила играть.
— Представь, Дашка как только слышит это, сразу замирает, складывает губы в трубочку и начинает что-то там себе соображать. Вот такая, понимаешь, выискалась меломанка. Ты только оцени выбор произведения.
Поняв, наконец, что именно Анна исполняет, Сергей изумлённо затих — не хуже малолетней Даши.
— Это же... Это "Лунная соната" Баха. Ой, то есть, конечно же, Бетховена. Как же он сразу-то не понял, как вообще можно это не узнать?
С внезапным культурным озарением он снова озадаченно замер, удивляясь. Грустные, мрачные звуки знаменитой фортепианной пьесы совершенно не вязались с Анной — её характером, темпераментом и даже внешностью. Анна была лёгкой, грациозной и подвижной — искрящейся весельем и задором хохотушкой. И вдруг эти ноты, наполненные печалью и меланхолией, если не сказать тоской, плавные, тягучие, словно обволакивающие, придавливающие слушателя безысходностью и грозящие вот-вот прихлопнуть его окончательно.
— Ань, я просто не понимаю, — растерянно произнёс Сергей. — Ты и вдруг такая музыка?
— Да, просто это единственная пьеса, которую я нормально выучила за все семь лет музыкалки, — расхохоталась Анна, не прекращая играть.
— И выучила так хорошо, что, оказывается, помню до сих пор. Вот, послушай, между прочим, это довольно трудное место в конце. Вот это сколько я с ним намучилась, пока выучила. О, вот мне моя преподавательница в музыкалке всегда здесь говорила.
Продолжение: