Вся семья собралась в старой квартире деда, чтобы помянуть. Воздух сразу сделался густым, тяжелым, пропитанным запахом корвалола, вчерашних кислых щей и той особенной, сладковатой пыли, которой пахнут только дома, где жизнь долго теплилась и разом потухла.
Мы сидели за большим круглым столом, накрытым с какой-то суетливой, горькой поспешностью. На белой скатерти, подернутой желтизной от времени, стояли тарелки с едой, к которой никто не притрагивался. Водка в запотевшем графине, нарезанный толстыми кубиками черный хлеб, блины, уже холодные и резиновые, и кисель в граненой вазе, густой и темный, как старое варенье, в котором утонули все ягоды.
Молчание было вязким, как этот самый кисель, и каждый тонул в нем по-своему, глядя в свою тарелку. Я смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. Мне казалось, если я подниму глаза, то оглохну от этой тишины.
Моя мама, Ольга, тихонько теребила бахрому на краю скатерти, ее лицо, обычно живое и подвижное, стало похоже на восковую маску. Каждый раз, когда она делала неглубокий вдох, ее ноздри чуть трепетали. Кроме этого, она была совершенно неподвижна.
Мой муж Андрей, человек в нашей семье новый и оттого особенно чужой на этом празднике горя, сидел с идеально прямой спиной. Он вперился взглядом в одну точку на выцветших обоях в мелкий цветочек, где когда-то, видимо, висела картина или фотография – об этом говорил более светлый прямоугольник. Он изо всех сил старался стать невидимым.
А вот его теща, моя тетя Алла, сестра мамы, молчать явно не собиралась. Она, осушив вторую рюмку водки, с громким стуком поставила ее на стол, окинула всех нас быстрым, оценивающим взглядом. В ее глазах, маленьких и темных, как маслины, блеснул тот самый огонек деловитости, который не гас в ней, казалось, никогда – ни на свадьбах, ни на похоронах.
И вот тогда она встала. Не как скорбящая дочь, потерявшая отца, а как хозяйка, пришедшая наводить порядок в запущенном хозяйстве. Ее движения были резкими, выверенными, лишенными всякой траурной медлительности.
Она подошла к стене, той самой, с которой Андрей не сводил глаз, и без единого слова, с деловитым сопением, принялась снимать большой пейзаж в тяжелой, потемневшей от времени резной раме.
Это был дедов любимый этюд – «Осень в Абрамцево». Он сам его написал лет сорок назад, еще до моего рождения. Не Шишкин, конечно, но в этой рыжей, промозглой сырости, в свинцовой воде пруда и голых ветках было столько его души, его молчаливой, корявой нежности, что у меня внутри все оборвалось.
Я помню, как дед писал ее. Мне было лет семь, я сидела рядом на низкой табуретке, а от него пахло скипидаром и табаком «Прима». Он тогда разрешил мне мазнуть кистью по небу, самым краешком, и сказал своим хриплым голосом: «Смотри, внучка, небо тоже плакать умеет». У меня тогда не просто все оборвалось внутри – у меня отбирали тот самый запах, тот самый мазок на сером небе и тихий дедов голос.
– Мам, ты что делаешь?
Голос Кирилла, ее сына, моего двоюродного брата, прозвучал так оглушительно громко в этой кисельной тишине, что все вздрогнули. Мама вскинула голову, Андрей повернулся, а я вцепилась пальцами в колено мужа.
Кирилл, тридцатипятилетний, основательный, с уже наметившейся сединой на висках, смотрел на мать во все глаза. В его взгляде плескалось такое недоумение, такой жгучий, невыносимый стыд, что мне самой захотелось провалиться сквозь старый, скрипучий паркет.
Алла, не оборачиваясь, лишь крепче вцепилась в раму. Картина была тяжелой, и она кряхтела, стаскивая ее с криво вбитого гвоздя.
– Своё забираю, Кирюша. Своё.
Она произнесла это с нажимом, будто вбивала гвозди в крышку гроба, который только утром опустили в мерзлую землю. Повернувшись, она неловко поставила картину на пол, прислонив к ножке старого дивана. Ее лицо вдруг исказилось обидой, такой искренней и всепоглощающей, что на секунду мне стало ее жаль.
– Я тут с отцом последнюю неделю сидела, ночей не спала, утки из-под него выносила! А вы где были? Вы хоть раз позвонили спросить, как он? Нет! Так что это – мое. Малая толика. За мой уход.
Мама медленно подняла голову. Ее восковое лицо дрогнуло, ожило, и на нем проступило что-то такое страшное, такая смесь боли и брезгливости, что я поежилась. Она смотрела на сестру так, словно видела перед собой не родного человека, а что-то гадкое, выползшее из-под плинтуса.
– Алла… не надо. Не сейчас.
– А когда?! – взвизгнула тетя, и ее голос сорвался на неприятную, визгливую ноту. – Когда вы все растащите по своим норкам? Я своего отца не на помойке нашла! Я за ним смотрела!
Кирилл шагнул к ней, его лицо побагровело, шея пошла пятнами.
– Мама, прекрати! Что ты несешь? Какие картины? Деда только что в землю опустили! У тебя совесть есть?!
– Вот именно, что опустили! И всё, и забыли! – не унималась она, уже разворачиваясь к другой стене, где висел натюрморт с яблоками. Темными, почти бордовыми, лежащими на грубой мешковине. – А я не забыла! Я помню, как он хрипел… как он дышал! А картины… он мне их обещал. Мне, а не кому-то!
Это была такая наглая, такая оглушительная ложь, что в комнате снова повисла тишина. Только на этот раз она звенела от напряжения, как натянутая струна. Дед никогда никому ничего не обещал. Он вообще был человек слова скупого, все больше молчал и смотрел своими выцветшими голубыми глазами так, будто видел тебя насквозь, вместе со всеми твоими мыслями и намерениями.
Он жил в этой своей двухкомнатной крепости, пропахшей красками, старыми книгами и скипидаром, как старый филин в дупле. И мы все, дети и внуки, были для него скорее стайкой шумных, суетливых птах, залетавших изредка, чтобы потревожить его мудрый покой.
Андрей тронул мою руку под столом, его пальцы были холодными. Он смотрел на этот балаган с откровенным ужасом – так смотрят на драку в коммунальной кухне, случайно в нее попав. А я смотрела на свою мать.
Она встала, медленно, будто поднимая с колен непосильный груз. Подошла к сестре, которая уже примеривалась к натюрморту, и тихо, но так, что услышали все, сказала:
– Не трогай. Положи на место.
Но Алла уже вошла в раж. Она вцепилась в раму натюрморта, пытаясь снять и его.
Мама подошла к сестре вплотную и накрыла ее руку своей. Их пальцы сплелись на пыльной раме. Несколько секунд они стояли так, глядя друг на друга, и вся их жизнь, вся вражда и родство сошлись в этом тихом, упрямом пожатии.
– Да что ты мне указываешь! – зашипела Алла, пытаясь вырвать свою руку, но мама держала крепко. Лицо тети пошло красными пятнами. – Ты тут кто такая? Ты к нему за полгода раз приехала, букет астр привезла, искусственных! А я… я…
– Что ты? – голос мамы стал стальным, в нем не было ни слез, ни дрожи. – Что ты, Алла? Рассказать, что ты «я»? Рассказать, как ты у него пенсию выманивала на свой кредит? Как жаловалась, что Кирилл тебе на дачу сарай не достроил, и отец тебе последние свои похоронные отдал?
Тетя Алла отшатнулась от картины, будто ее ударили наотмашь. Она наконец вырвала свою руку, но картина осталась висеть на стене. Кирилл замер, его взгляд метнулся с матери на тетку, и я видела, как в его глазах гаснет последняя надежда на то, что это все – просто страшный сон, дурное поминочное похмелье.
– Врешь! – выдохнула Алла. – Всегда врала! Завидуешь! С самого детства завидовала, что мне мать бант новый купила, а тебе нет! Что у меня Кирюшка, а у тебя… И муж-то мой был, а твой хвост поджал!
Мама усмехнулась, но усмешка вышла кривой, жалкой, как будто ее лицо свело судорогой.
– Чему завидовать, Алла? Твоей жадности? Твоей вечной дыре в кармане, которую ты пытаешься заткнуть кем угодно – мужем, сыном, старым отцом?
Это был уже не спор. Они говорили уже не споря, а бросая друг в друга короткие, уродливые фразы. Каждая фраза била наотмашь, и после каждой в комнате на секунду становилось еще тише и гаже.
Они вытаскивали на свет божий старые обиды, детские ссоры из-за куклы, юношеские влюбленности, неудачные браки, размены квартир. Всю грязную, засаленную изнанку своей общей, такой, казалось бы, простой и понятной жизни.
Андрей стиснул мою руку сильнее. Я чувствовала, как напряглись мышцы на его челюсти, он хотел меня увести, вытащить из этого смрада. Но я не могла сдвинуться с места, я была пригвождена к этому стулу, к этой поминальной трапезе, которая превратилась в суд.
Кирилл вдруг резко развернулся и, ни на кого не глядя, почти выбежал из комнаты. Мы услышали, как он прошел на кухню, как щелкнул замок в туалете. Заперся. Не выдержал. И я его понимала. Потому что то, что сейчас выплескивалось наружу, было грязным, липким и отравляло сам воздух.
– А я знаю, почему ты так бесишься! – торжествующе вскрикнула Алла, поймав, как ей показалось, кураж. Ее голос стал громче, увереннее. – Ты думала, квартира тебе достанется? Одна вся? А вот фигушки! Я – дочь! Я – наследница первой очереди! Такая же, как и ты!
– Да подавись ты этой квартирой! – вдруг закричала мама, и от этого крика, полного такой боли и отчаяния, у меня заныло в груди. – Забирай все! Картины, стулья, чашки его! Только душу его не трогай, слышишь? Не марай его память своей грязью!
Она отвернулась к окну, ее плечи затряслись. Я вскочила, подошла, неуклюже обняла ее. Она была вся ледяная, дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке. Я гладила ее по спине и смотрела поверх ее головы на сестру.
Тетя Алла, тяжело дыша, смотрела на нас. В ее глазах не было победы, только какая-то опустошенная растерянность. Она, кажется, и сама не ожидала, что все зайдет так далеко. Она хотела просто взять свое, урвать кусок побольше, а в итоге разворошила осиное гнездо, и теперь осы жалили ее саму.
Она вдруг как-то ссутулилась, съежилась. Подошла к столу, налила себе полную рюмку водки, выпила залпом, не закусывая, и скривилась.
– Ничего вы не понимаете, – пробормотала она, глядя в пустоту. – Никто ничего не понимает.
Она снова взялась за раму с осенним пейзажем, но уже без прежней уверенности. Теперь это выглядело не как акт воли, а как жест отчаяния. Будто эта картина была единственным, за что она могла уцепиться в этом рушащемся мире.
В этот момент из туалета вышел Кирилл. Он был бледный, с красными кругами вокруг глаз, как будто не спал неделю или долго плакал. Он не посмотрел ни на кого. Молча прошел в дедовскую спальню, где стоял старый книжный шкаф, скрипучий, как вся дедова жизнь.
Мы слышали, как он возится там, как скрипят дверцы, шуршат бумаги. Мама перестала плакать и смотрела на дверь спальни с тревогой и ожиданием. Алла замерла с картиной в руках, тоже прислушиваясь. Даже Андрей, до этого сидевший неподвижно, выпрямился и напряженно вглядывался в темноту коридора.
Кирилл вышел через пару минут. В руках он держал тонкую школьную тетрадку в синей обложке. Таких сейчас и не делают, с промокашкой внутри.
Он подошел к столу, положил тетрадь на скатерть, рядом с недоеденным блином.
– Вот, – сказал он глухо. – Читай, мама. Читай вслух. Это дедушкин дневник. Он начал его вести, когда ты к нему переехала. Ту самую «последнюю неделю».
Тетя Алла посмотрела на тетрадь, потом на сына. Ее лицо вытянулось, стало серым.
– Что это еще за глупости? Не было у него никакого дневника.
– Был, – отрезал Кирилл. – Я нашел его вчера, когда искал его паспорт, чтобы в морг отвезти. Положил в карман, думал, потом отдам тебе, тетя Оля. Не читал. А сейчас вот, в туалете... прочел.
Он смотрел на мать в упор, и во взгляде его было что-то новое. Не стыд, не недоумение. Там была холодная, ледяная ярость.
– Читай, я сказал. Или я прочту.
Алла медленно, как во сне, протянула руку, взяла тетрадь. Ее пальцы дрожали, она никак не могла ухватить гладкую обложку. Она открыла первую страницу. Дедовский почерк – угловатый, бисерный, знакомый мне по поздравительным открыткам.
Она молчала, только губы ее беззвучно шевелились.
– Читай же! – почти крикнул Кирилл.
И она начала читать. Голос у нее был чужой, сдавленный, механический, будто говорила не она, а сломанный патефон.
– «Двадцать третье октября. Приехала Алла. Сказала, поживет у меня, поухаживает. Суетится, гремит кастрюлями. Странно все это. Она ко мне с сорок седьмого дня рождения не заглядывала».
Алла запнулась, подняла глаза на сестру. Мама смотрела в пол, на свои стоптанные туфли.
– Читай дальше, – приказал Кирилл.
– «Двадцать четвертое октября. Алла весь день говорила про свою ипотеку. Что платить нечем. Что Кирилл не помогает. Спрашивала, сколько у меня на книжке. Сказал, что не помню. Она обиделась, назвала скрягой. Вечером давление подскочило. Выпил таблетку».
Голос тети дрожал все сильнее. Она перелистнула страницу, и было слышно, как шуршит бумага в мертвой тишине. Ее глаза бегали по строчкам.
– «Двадцать шестое октября. Принесла какие-то бумаги. Договор. Ренты. Сказала, подпиши, папа, и я от тебя не отойду, буду до смерти ухаживать. А квартира потом мне. Сказала, Ольге она без надобности, у нее своя есть, а ей жить негде. Я отказался. Она плакала. Кричала, что я ее не люблю, никогда не любил. Сердце давит, как в тисках. Не могу дышать».
Кирилл стоял над ней, как судья. Его лицо было каменно-непроницаемым, и от этого он казался старше своих лет.
– Там дальше есть, мама. Про двадцать восьмое число. Про день, когда он умер. Читай.
Алла судорожно сглотнула. Она посмотрела на нас всех затравленным, загнанным взглядом дикого зверя, попавшего в капкан.
– Не буду…
– Тогда я! – Кирилл выхватил у нее тетрадь. Он нашел нужную страницу и заговорил, чеканя каждое слово. И каждое слово Кирилла отдавалось в тишине сухим щелчком, будто ломалась старая, рассохшаяся мебель. – «Двадцать восьмое октября. Утро. Алла снова с бумагами. Кричала, что я упрямый старый идиот, что сгною ее в нищете. Что если я не подпишу, она уедет и бросит меня тут одного подыхать. Я сказал – уезжай. Она швырнула бумаги мне в лицо. Схватило сердце. Сильно. Я потянулся к тумбочке, за нитроглицерином. Она… она отодвинула флакон. Сказала – сначала подпиши, тогда дам. Я пытался дотянуться… она держала…».
Кирилл замолчал. Дальше дедовский почерк превращался в неровные, ломаные каракули, которые обрывались на полуслове.
В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном капает с карниза тающий снег. Кап… кап… кап…
Тетя Алла сидела, вжавшись в стул. Она смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, будто видела их впервые. Потом она подняла голову, и я увидела ее глаза. Пустые. В них не было ничего – ни злости, ни обиды, ни страха. Только выжженная дотла пустыня.
– Он сам не понимал, что делает! – вдруг выкрикнула она, и этот крик был похож на хрип. – Он бы все равно умер! Я просто хотела… я хотела, чтобы по справедливости!
И после этого последнего, жалкого выплеска она сломалась окончательно.
Мама тихо, как-то по-детски, всхлипнула. Она закрыла лицо руками. Андрей обнял ее, прижал к себе, что-то шепча ей на ухо.
Алла медленно встала. Она подошла к картине, которую так и не унесла. Аккуратно, двумя руками, подняла ее и повесила обратно на стену, на старый, криво вбитый гвоздь. Поправила, чтобы висела ровно.
Потом она, ни на кого не глядя, пошла в прихожую. Мы слышали, как она долго возится со своим пальто, не может попасть в рукава. Как щелкнул замок. И шаги на лестнице – тяжелые, шаркающие, старческие.
Кирилл остался стоять посреди комнаты с тетрадью в руках. Он смотрел на дверь, за которой скрылась его мать. Его лицо было лицом человека, который только что собственными руками разрушил свой мир до основания, потому что жить в нем дальше было невозможно.
– Кирилл… – начала мама, но осеклась.
Что тут можно было сказать? Какие слова могли бы хоть что-то исправить?
Он повернулся к нам. Взгляд его был пустой, как у его матери.
– Я… я не знал, – сказал он тихо, и голос его сорвался. – Клянусь, я не знал. Она мне сказала, что он просто… уснул. Что она сидела рядом, держала за руку. Я верил ей. Я же… сын ее.
Он уронил тетрадь на стол. Она упала с глухим стуком на скатерть, раскрывшсь на последней, страшной странице.
Потом он подошел к маме. Неуклюже, по-мужски, похлопал ее по плечу.
– Прости, тетя Оля. Прости за нее. И за меня.
И тоже ушел. Не прощаясь, не оглядываясь. Дверь за ним хлопнула так, будто в этой квартире закончился сквозняк, который мучил ее много лет.
Мы остались втроем в пустой, оглушительно тихой комнате. За столом с остывшими поминками. Под взглядом дедовских картин, которые вдруг ожили и смотрели на нас со стен с мудрым, всепонимающим укором.
Мама подняла голову, вытерла слезы рукавом черного платья.
– Вот и поминули, – сказала она с кривой усмешкой, от которой у меня по коже побежали мурашки.
Андрей подошел к окну, распахнул форточку. В комнату ворвался свежий, морозный воздух января, пахнущий снегом и выхлопными газами. Он принес с собой звуки города – далекий вой сирены, гул машин, смех детей с катка во дворе. Жизнь продолжалась.
Я подошла к маме, села рядом. Взяла ее руку – холодную, безвольную.
– Мам, может, поедем к нам? Не оставайся тут одна.
Она покачала головой, не отрывая взгляда от окна, за которым уже смеркалось.
– Нет, дочка. Я тут останусь. На ночь.
Она обвела взглядом комнату. Старый диван с вытертой добела обивкой. Книжный шкаф, набитый книгами. Торшер с бахромой, который я помнила с самого детства. Картины.
– Надо тут прибраться, – сказала она тихо. – Тут папой пахнет.
И я поняла, что она права. Сейчас нельзя было отсюда уходить. Нужно было остаться, вдыхать этот воздух, смотреть на эти стены, прикасаться к этим вещам. Не для того, чтобы делить, а для того, чтобы запомнить. Чтобы вытеснить из этой памяти липкий ужас последних минут, оставить только светлое – запах скипидара, скрип паркета, тепло его корявой, большой руки.
Андрей молча начал убирать со стола. Я стала ему помогать. Мы двигались синхронно, без слов, как два хирурга в операционной, пытаясь сшить то, что было разорвано с такой жестокой беспощадностью.
Я взяла вазу с киселем, и он оказался таким холодным и плотным, что ложка в нем стояла. Я посмотрела на этот нетронутый, темный студень и вдруг поняла, что больше никогда не смогу его есть. Я вынесла вазу на кухню и вывалила все ее содержимое в мусорное ведро, с какой-то злой, остервенелой брезгливостью.
Мама сидела, не двигаясь, и смотрела на дедов пейзаж. На ту самую «Осень в Абрамцево». На рыжие деревья, на свинцовую воду, на серое, плачущее небо. И в ее глазах, таких же выцветших, как у отца, я впервые за много лет увидела не просто усталость и горечь, а что-то другое.
Что-то похожее на прощение. Не сестре. Себе. За то, что не видела, не знала, не уберегла.
Я подошла и встала за ее спиной, положила руки ей на плечи. Мы долго стояли так, глядя на картину. И мне казалось, что эта промозглая, сырая осень на холсте – это и есть наша семья.
***
ОТ АВТОРА
Знаете, мне всегда казалось, что общее горе должно сближать, но иногда оно, наоборот, срывает все маски и работает как проявитель, вытаскивая на свет всё то, что годами пряталось по самым тёмным углам души. Эта история как раз о таком моменте – когда боль утраты становится не поводом для единства, а катализатором для старых обид и жадности, отравляющих всё вокруг.
Такие истории всегда даются непросто, и я очень надеюсь, что она нашла отклик в вашем сердце. Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Чтобы не потеряться в ленте и не пропустить новые рассказы, обязательно присоединяйтесь к нашему каналу 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
Если вам нравятся такие глубокие и жизненные сюжеты, загляните и в другие мои рассказы из рубрики "Трудные родственники".