Становление писателя: от «живодёрки» до академика
Иван Алексеевич Бунин был человеком парадоксов. Дворянин по гербу, включенному в «Общий гербовник», потомок рода, давшего России поэтессу Анну Бунину и Василия Жуковского, он, тем не менее, вырос в обедневшей семье. Его отец, Алексей Николаевич, человек недюжинной силы и горячего нрава, окончил всего один класс гимназии, зато в Крымскую кампанию повоевал, а вернувшись, женился на кроткой и набожной Людмиле Чубаровой. Из их девятерых детей выжило четверо. Семья была настолько непрактичной, что, продав одно имение и заложив другое, порой сидела «совершенно без хлеба». Сам Иван Алексеевич гимназию тоже не закончил. Его исключили зимой 1886 года за неявку с рождественских каникул. Дальнейшим образованием занимался старший брат Юлий, сосланный домой под надзор полиции, который, видя отторжение младшего к математике, сосредоточился на гуманитарных науках.
Эта смесь аристократической гордости и разночинской бедности определила всю его жизнь. Он рано начал работать — в газетах, канцеляриях, и постоянно странствовал. В 15 лет сочинил роман «Увлечение», который, разумеется, никто не напечатал. Первым успехом стало стихотворение «Над могилой С. Я. Надсона», опубликованное в 1887 году. В 1891 году в Орле вышел первый сборник стихов, который бесплатно рассылался подписчикам «Орловского вестника». В 1889 году в этой газете он встретил Варвару Пащенко, корректора, эмансипированную девицу в пенсне. Отношения были бурными и мучительными: отец Варвары не желал видеть зятем нищего поэта. В 1894 году она просто сбежала, оставив записку: «Уезжаю, Ваня, не поминай меня лихом». Этот разрыв, от которого Бунин едва оправился, позже лег в основу пятой части «Жизни Арсеньева».
Он отчаянно рвался в большую литературу. В 1895 году, оставив службу в Полтаве, он приехал в Петербург и за две недели развил кипучую деятельность: познакомился с Михайловским, Бальмонтом, Григоровичем, Жемчужниковым. В Москве явился в Хамовники к Толстому, затем встретился с Чеховым и Брюсовым. Он быстро стал своим в литературном кружке «Среда», собиравшемся у Телешова. Там каждому давали прозвище по названию московских улиц: Горький был Хитровкой, Андреев — Ваганьковым, а Бунину за его худобу, желчность и ироничность досталась «Живодёрка». Признание шло медленно. Первый сборник стихов критики почти не заметили. Бунин, не имея агентов, сам рассылал книги знакомым с просьбой «Хвалите, пожалуйста, хвалите!».
Прорывом стал 1901 год — выход сборника «Листопад» в символистском издательстве «Скорпион» и его же перевод «Песни о Гайавате» Лонгфелло. В 1903 году за обе эти работы он получил свою первую Пушкинскую премию, правда, половинную — 500 рублей. Вторую половину отдали переводчику Петру Вейнбергу. Эта премия укрепила его репутацию, но не финансовое положение. По свидетельству Чуковского, нераспроданные пачки «Листопада» годами лежали в издательстве, служа посетителям мебелью, пока цену не снизили с рубля до 60 копеек. В 1906 году он встретил Веру Муромцеву, образованную и спокойную девушку из профессорской семьи. Она стала его верной спутницей на всю жизнь, хотя обвенчаться они смогли лишь в Париже в 1922 году — первая, официальная жена, одесская красавица-гречанка Анна Цакни, на которой он женился в 1898-м, развода не давала. Этот брак с Цакни, от которого родился и умер в 1905 году единственный сын писателя Николай, быстро распался. В 1909 году Бунин снова получил Пушкинскую премию, снова половинную (вторая досталась Куприну), и в том же году был избран почётным академиком по разряду изящной словесности. Он стал классиком, «последним писателем от дворянства», как сказал ему когда-то Горький.
Разрыв с Россией: «окаянные дни» и эмиграция
В 1910-х Бунин много путешествовал с Верой Николаевной: Египет, Италия, Цейлон, Палестина. Он был на пике формы, написав «Господина из Сан-Франциско» (1915), «Лёгкое дыхание» (1916) и «Сны Чанга» (1916). Но мировая война принесла ему, по собственному признанию, «великое душевное разочарование». Февральскую революцию он воспринял как катастрофу, а деятельность Временного правительства вызывала у него омерзение. В апреле 1917 года он окончательно и навсегда порвал с Горьким, которого считал одним из виновников смуты. Октябрьские события застали его в Москве, в квартире на Поварской улице. То, что Блок назвал «музыкой революции», для Бунина было «какофонией бунта». Свой дневник 1918–1920 годов он не зря назвал «Окаянные дни» — это один из самых яростных и безжалостных документов эпохи.
Он видел вокруг себя не рождение нового мира, а торжество Хама, распад тысячелетней культуры. Его записи полны полемики с Блоком и его поэмой «Двенадцать». 21 мая 1918 года (по старому стилю) Бунин и Муромцева покинули Москву. Их провожал Юлий Алексеевич. До Одессы добирались в санитарном вагоне через Минск и Киев. В Одессе они прожили почти полтора года. Бунин сотрудничал в газете «Южное слово», возглавлял литературный отдел ОСВАГа — деникинского пропагандистского агентства, и в частных разговорах даже порывался вступить в Добровольческую армию. Он был в угнетенном состоянии, полон «непрестанной боли, ужаса и ярости при чтении каждой газеты». В Одессе он близко сошелся с молодым Валентином Катаевым, который считал его своим учителем. Эта связь не прервется и после, хотя Бунин и запишет в «Окаянных днях» ставший знаменитым отзыв о цинизме молодого писателя: «Говорил: „За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…“».
24 января (по другим данным, 26-го) 1920 года Бунин и Вера Николаевна поднялись на борт французского парохода «Спарта». Корабль был переполнен беженцами; супругам удалось занять одно тесное спальное место на двоих. Судно несколько дней стояло на рейде, потом сбилось с пути и лишь на девятый день вошло в Босфор. «Вдруг я совсем очнулся, — писал Бунин, — вдруг меня озарило: да — так вот оно что — я в Чёрном море, я на чужом пароходе, я зачем-то плыву в Константинополь, России — конец, да и всему, всей моей прежней жизни тоже конец». В конце марта 1920 года, через Болгарию и Сербию, они прибыли в Париж. Началась жизнь в изгнании, жизнь без гражданства — советский паспорт он не взял, а другого у него не было. Он стал самым знаменитым русским писателем без страны.
Нобелевская эпопея: «русский проект» в Стокгольме
Идея выдвинуть русского писателя-эмигранта на Нобелевскую премию родилась почти сразу после исхода. Это был не столько литературный, сколько политический проект: увенчать лаврами «изгнанную русскую литературу», ту, что не покорилась большевикам. Главным двигателем этого проекта стал писатель Марк Алданов. Уже в 1922 году он обратился к Ромену Роллану с предложением выдвинуть «коллективную кандидатуру» — Бунина, Куприна и Мережковского. Роллан ответил, что готов поддержать Бунина, но не в связке с Мережковским, которого не ценил. Кроме того, Роллан честно признался: будь в списке Горький, он проголосовал бы за него. В итоге Роллан отправил в Нобелевский комитет свой список: Бунин, Горький, Бальмонт. Комитет, озадаченный этим русским многообразием, предпочел в 1923 году отдать премию ирландцу Уильяму Йетсу.
Писатели-эмигранты не сдались. Они понимали, что премия Бунину — это капитализация их общего поражения, превращение его в моральную победу. Номинации шли почти каждый год. В 1930 году Алданов вел переговоры с Томасом Манном. Тот ответил уклончиво: он уважал Бунина, но затруднялся сделать выбор между ним и Иваном Шмелёвым, который тогда гремел своим «Солнцем мертвых». А позже Манн и вовсе признался, что, раз уж в списке есть немецкий писатель, он, как патриот, поддержит его. Шансы Бунина росли медленно. В Париже он жил бедно, зимы проводил в съемной квартире на улице Жака Оффенбаха, 1, а лето — на съемной вилле «Бельведер» в Грасе. Он много писал: «Косцы», «Митина любовь», «Солнечный удар». В 1927 году он начал главный труд своей эмигрантской жизни — роман «Жизнь Арсеньева». Именно эта книга, «автобиография вымышленного лица», в которой он воссоздал навсегда утраченный мир русской усадьбы, и стала тем решающим аргументом, который склонил чашу весов в его пользу.
Конкурентами в 1933 году были все те же: Горький, оставшийся в СССР, и Мережковский. Но «Жизнь Арсеньева» показала Шведской академии то, что она хотела видеть: не советского писателя и не религиозного мистика, а прямого наследника великой традиции — Тургенева и Толстого. Он был идеальным кандидатом: аполитичный в прозе (но яростный антикоммунист в публицистике), стилист, классик и, главное, — изгнанник.
Триумф, деньги и бремя славы
Утром 9 ноября 1933 года на виллу в Грас пришла телеграмма от шведского переводчика Кальгрена с одним вопросом: каково гражданство Ивана Алексеевича? Вера Николаевна, предчувствуя неладное, отправила ответ: «Русский изгнанник» (Russe exilé). Днем Бунин, ничего не подозревая, отправился с Галиной Кузнецовой (его «грасской Лаурой» и ученицей, жившей в их доме с 1927 года, что создавало мучительную драму для Веры Николаевны) в кинематограф. Во время сеанса в зал ворвался секретарь Бунина Леонид Зуров: «Иван Алексеевич, скорее домой! Звонок из Стокгольма!». Вера Николаевна сквозь треск в трубке разобрала главную фразу: «Ваш муж — лауреат Нобелевской премии».
Вилла «Бельведер» немедленно превратилась в осажденную крепость. К вечеру туда съехались репортеры и фотографы со всего Лазурного Берега. Литератор Андрей Седых, взявший на себя роль пресс-секретаря, позже вспоминал, что в доме в тот момент не было ни копейки. Курьеры один за другим приносили поздравительные телеграммы, а Бунину нечем было дать им на чай. Мировая слава застала его в тот момент, когда он был фактически банкротом.
10 декабря 1933 года в концертном зале Стокгольма состоялась церемония вручения. Официальный текст Шведской академии гласил, что премия присуждается Ивану Бунину «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы». В своей нобелевской речи, выверенной и торжественной, Бунин подчеркнул, что впервые в истории премия вручается писателю-изгнаннику. Король Швеции Густав V вручил ему диплом, медаль и чек на 170 331 шведскую крону, что составляло около 715 000 французских франков. Это была колоссальная сумма, способная обеспечить ему безбедную старость.
Реакция в мире была бурной. Композитор Сергей Рахманинов, друг Бунина, немедленно прислал телеграмму: «Искренние поздравления!». Советская пресса хранила ледяное молчание или писала о «происках империалистов». А в эмигрантской среде радость смешивалась с завистью. Марина Цветаева отчеканила в письме: «Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи». Но самое страшное началось, когда Бунин вернулся в Париж. Его буквально похоронили под лавиной писем. Это были не только поздравления. Это были просьбы. Тысячи русских эмигрантов, разбросанных по всему миру, от Парижа до Харбина, увидели в Бунине не триумфатора, а свой шанс на спасение.
По его собственным словам, в первые же недели он получил почти 2000 таких писем. И Бунин, никогда не умевший обращаться с деньгами, начал их раздавать. Он не мог отказать. Как писал Андрей Седых, он одаривал малознакомых поклонниц, Вера Николаевна оплачивала издание книг никому не известных поэтов. Зинаида Шаховская вспоминала, что в их открытый дом хлынули нечистоплотные адвокаты и сомнительные издатели. Бунин, дворянин, не умел и не хотел считать. Он отдал сразу около 120 000 франков. Через три года от огромной суммы почти ничего не осталось. В дневнике он с горечью записал: «С денег ни копейки доходу… И впереди старость. Выход в тираж».
Жизнь после триумфа: война, «тёмные аллеи» и парижский финал
Нобелевская премия не принесла ему ни счастья, ни покоя. Когда началась Вторая мировая война, Бунины перебрались на высокогорную виллу «Жаннет» в Грасе, где почти безвыездно прожили шесть лет. Это были годы «пещерного, сплошного голода». Отопление не работало, были перебои с водой и светом. На вилле, помимо Буниных, постоянно жили другие люди. Иван Алексеевич, яростный антинацист, прятал у себя на вилле по меньшей мере троих евреев, рискуя жизнью: пианиста Александра Либермана с женой и литератора Александра Бахраха. Он слушал сводки по радио, отмечал на карте движение советских войск и писал.
Именно в эти голодные и холодные годы он создал свой главный шедевр о любви — сборник «Тёмные аллеи». Денег не было совсем. Он пытался установить контакт с СССР. 17 июня 1941 года (еще до нападения Германии) Алексей Толстой писал Сталину, что получил от Бунина открытку: «положение его ужасно, он голодает», а позже другую, Телешову: «Хочу домой». Он просил уехавшего в США Андрея Седых издать «Тёмные аллеи» на любых условиях. Седых в 1943 году выпустил книгу в Нью-Йорке тиражом 600 экземпляров и выплатил Бунину гонорар — 300 долларов.
После войны Бунины вернулись в свою парижскую квартиру. В 1946 году вышел советский указ о восстановлении в гражданстве. В Париж приехали Константин Симонов и Илья Эренбург. Посол Богомолов лично пригласил Бунина на завтрак и предложил вернуться на родину. Бунин, как вспоминал Симонов, ответил, что ему поздно: «Я уже стар, и друзей никого в живых не осталось... А брать паспорт и не ехать, оставаться здесь с советским паспортом — зачем же брать паспорт, если не ехать? Раз я не еду, буду жить так, как жил, дело ведь не в моих документах, а в моих чувствах...». Он остался человеком без гражданства.
Последние годы он тяжело болел. Эмфизема лёгких, сердечная астма. Он снова был нищ. Андрей Седых договорился с американским филантропом Фрэнком Атраном о ежемесячной пенсии в 10 000 франков, но в 1952 году Атран умер, и выплаты прекратились. Бунин читал присланные из СССР книги, восторженно отозвался о «Василии Тёркине» Твардовского. За несколько часов до смерти он попросил Веру Николаевну почитать ему письма Чехова. Он скончался в Париже 8 ноября 1953 года. Его похоронили на «русском» кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Первый русский писатель — лауреат Нобелевской премии умер в той же бедности, в какой и начинал свой путь.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера