Паша посадил размякшее тело Ромы в машину, и они тронулись. Всю дорогу Рома смотрел в одну точку, и его временами потряхивало. Подъехав к подъезду, где жил Рома с сестрой, Паша заглушил машину, повернулся к Роме и внимательно посмотрел на него.
— Рома, давай приди в себя. Ты как? — спросил он, — Посмотри на меня, всё нормально?
Рома, не поднимая глаз, утвердительно покачал головой.
— Почему ты не пришёл, куда я тебе сказал?
Рома поднял мутные глаза — в них читалось безумие. Он как будто что-то хотел сказать, но боялся. Продолжая смотреть в глаза Паши, он впервые за весь день произнес:
— Я был там.
— Что? — Паша внимательно вглядывался в его лицо, как будто хотел что-то прочесть в нём, — Ты что-нибудь видел?
Рома продолжал смотреть на него круглыми, сумасшедшими глазами.
— Может, ты видел, как убили четверых человек? — Паша вдруг понял, что́ могло привести Рому в такое состояние, — возможно, он стал свидетелем убийства, и у него поехала кукушка. Он взял его за плечо и потряс.
— Говори, что ты видел? — Паша повысил голос. Рома продолжал смотреть на него глазами, полными ужаса, — Кто их завалил? Что ты молчишь…
Вдруг голову Паши пронзила резкая, нестерпимая боль. Он скривил лицо и схватился за голову. Боль была такой сильной, что ему казалось, что внутри головы что-то разорвалось. В глазах всё потемнело. Он откинулся на спинку кресла и закричал от боли:
— А-а-а-а… — Всё вдруг завертелось и замелькало, — он терял сознание. Картинка мира неожиданно исчезла, и, как во сне, перед глазами замелькали образы: старый бревенчатый барак, строительный мусор, битые стёкла и бутылки на полу, Роберт в окружении охраны, пистолет, к которому прикручивается глушитель, потом кровь, четыре трупа на полу, полные ужаса глаза Ромы, затем Полковник – начальник тюрьмы, шприц, делающий ему инъекцию, он сам привязан к кровати и неожиданно профиль девушки в каре, её бледное лицо и красные губы.
Паша открыл глаза. Он был в машине один — Рома, по всей видимости, сбежал. Судя по всему, он был в отключке минут десять.
“Ладно, рассиживаться времени нет, — подумал Паша и завел машину, — Чем-то меня на тюрьме накачали — видимо, отходняк от наркотиков”.
Он выехал со двора и поехал в противоположный конец города. Миновав большую промзону завода, тянущуюся вдоль дороги на многие километры, машина свернула в частный сектор. Старенькие дома соседствовали с большими особняками из красного кирпича. Проехав по узким улочкам, Паша остановился возле старого, покосившегося бревенчатого дома с резными наличниками на окнах, на котором ещё каким-то чудом держались остатки старой краски. Паша некоторое время сидел в машине и смотрел на домик, который вдруг стал маленьким, а ведь когда-то, в детстве, он казался ему таким большим. И черёмухи больше нет, на которой они сидели с ребятнёй днями напролёт. Он вспомнил, как из самодельных рогаток и самострелов тренировались стрелять по консервным банкам, потом научились делать поджиг и впервые с помощью него попытались совершить первое ограбление, и как уехали "по малолетке" те, кому было уже по шестнадцать лет, а он в четырнадцать лет впервые отсидел три месяца в СИЗО (тогда мать быстро поседела, пока искала адвоката и шло следствие), и где он завел связи с криминальным миром, и пошло-поехало.
Потом первый срок в восемнадцать лет за вооруженное ограбление коммерсанта. Три года на крытке, потом, когда он вышел, выяснилось, что практически все его кореша погибли — кто в разборках местных ОПГ, кто от наркоты. Но после связей на зоне он остановиться уже не мог, и сейчас, в свои двадцать пять лет, ему казалось, что он уже слишком долго коптит небо.
Паша вышел из машины и, подойдя к деревянным воротам, повернул ручку. Дверь со скрипом открылась, и он вошёл внутрь. На дворе давно не наводился порядок — трава выросла, стены построек во дворе давно покосились, крыльцо дома сильно просело. Паша открыл дверь и вошёл сначала на веранду, а потом внутрь дома. Внутри было тихо — слышно только, как кто-то шуршит на кухне. Паша прошел дальше и увидел, как за большой белёной печкой мать возилась по хозяйству.
Паша облокотился на печку и наблюдал, как мать что-то перекладывает: достаёт и убирает посуду и что-то бормочет тихонько под нос. Он с горечью обратил внимание, как она ещё больше постарела и как-то стала ещё меньше, ещё больше ссутулилась: цветастый платок, вязаная кофточка, на ногах тёплые тапочки.
— Мам, — ласково позвал он её и улыбнулся.
Старушка повернула голову, и, увидев сына, её лицо засияло.
— Сынок, — она бросилась к нему, и Паша, сделав шаг навстречу, обнял мать.
— Ты так тихо вошёл, — начала лепетать она, — я тебя даже не слышала. Что-то в последнее время стала плохо слышать — видимо, старость всё-таки добралась и до меня. Ну что же ты как всегда нежданно-негаданно, я не знаю, чем и накормить тебя? Вот щи есть вчерашние, и давай я блины хоть нажарю на скорую руку? Знала бы, я бы печку затопила и пирожков напекла бы тебе, как ты любишь.
Старушка засуетилась и бросилась хлопотать и делать сразу несколько дел одновременно: то чайник ставить, то кастрюлю на плиту, то тесто месить.
— Мам, да успокойся ты — я ненадолго, — попытался утихомирить её Паша, — Чай попью и поеду.
— Как это чай попью? Что значит чай попью? — лепетала мать, — Никуда не поедешь, пока не поешь. Давай скидывай куртку — что ты как чужой стоишь?
Паша снял куртку, повесил на вешалку и прошел в зал. Там всё было так, как в детстве — чисто и аккуратно. Сервант с хрустальной посудой, которую никогда не доставали, старый коричневый шкаф с закруглёнными краями, телевизор на тумбе, накрытый белой расшитой салфеткой, стол, покрытый бархатной скатертью с бахромой, диван и чистые белые занавески на окнах.
Паша подошёл к буфету, на котором стояли фотографии в рамках: чёрно-белая фотография матери в молодости, его школьная фотография, заботливо вставленная в рамку, и единственная фотография его отца. На чёрно-белой карточке отец в пиджаке, фуражке, из-под которой торчит молодецкая чёлка, смотрит с небольшим прищуром и еле заметной улыбкой. Его отца убили, когда Паше было всего четыре года. По рассказам матери, он только вышел из тюрьмы и хотел завязать с блатной жизнью, но его невзлюбили на заводе, куда он устроился слесарем, и после очередной стычки подкараулили втроём ночью, когда он шёл со смены, и пырнули ножом. Отец умер от потери крови — его нашли только утром.
В детстве, глядя на эту фотографию, ему казалось, что отец как будто смотрит на него и подмигивает, мол: “Не дрейфь, Пашка — держи хвост пистолетом”. И Паша всегда в трудные времена брал эту фотографию и, долго глядя на отца, без слов разговаривал с ним. На протяжении всего детства отец всегда поддерживал его, давал советы, корил за то, что огорчает мать после драки в школе или когда они ночью с пацанами ограбили продуктовый магазин, и мать бегала к участковому и просила его закрыть дело, и дядя Вася, который хорошо знал отца, не дал делу хода.
Но фото уже давно перестало разговаривать с ним. Лицо с фотографии отца молчало, и Паша снова и снова спрашивал его: “Подскажи, что мне делать, как мне жить?” Но сколько он ни пытался услышать ответ — ответа не было.
Паша открыл ящик буфета и достал самодельный нож – выкидуху, доставшийся ему в наследство от отца. В детстве он таскал его с собой, даже сшил из кожи ножны, чтобы носить его на голени под штанами. Но потом оставлял дома — боялся, что потеряет или отнимут менты. Паша решил забрать его и положил вместе с ножнами в карман куртки.
Мать успела нажарить блинов, разогрела щи, и Паша, плотно поев, вышел во двор. Он достал ключ, спрятанный в дровнице, и открыл навесной замок сарая, где валялось старое барахло: велосипед без резины, санки, какие-то бочки и кадушки, и, пройдя в дальний угол, отодвинул большую старую металлическую бочку. Под ней оказалась аккуратная квадратная яма в земляном полу, а в ней металлический ящик военного образца. Паша открыл крышку ящика. Внутри оказался пакет, и в нём две увесистые пачки — рублей и долларов. Деньги, которые Паша откладывал на новую жизнь — чтобы когда-нибудь уехать навсегда из этого города.
Паша достал несколько крупных купюр из каждой пачки и убрал всё на место, закрыл крышку и подвинул обратно бочку. Он запер сарай на замок и спрятал ключ в дровнице. Войдя в дом, он сразу с порога сказал матери:
— Всё мам, я поехал.
— Паша, сынок, может, останешься на ночь? — как обычно, начала упрашивать его мать, — А я завтра пораньше встану — пирожков тебе напеку?
— Не могу — дел полно, мам, — Паша подошёл и обнял мать, — Тебе деньги нужны?
— Нет, сынок, зачем мне деньги? Пенсии хватает, — начала сразу отказываться она, зная, что сейчас сын начнёт предлагать деньги, — Когда ты приедешь ещё, Паша?
Она положила ему на щёки тёплые морщинистые руки и посмотрела в глаза.
— Ты какой-то грустный, Паша, — глядя на него с участием, сказала она, — Глаза у тебя грустные. У тебя всё хорошо?
— Да, мам, всё хорошо, — ответил Паша и поцеловал её в лоб, — Всё, мне ехать надо.
Он направился к выходу.
— Я тебя провожу, — мать, накидывая на себя тёплую шаль, стала выходить следом. Но на полпути спохватилась:
— Подожди, я ж тебе гостинцы приготовила, — мать вернулась обратно в дом и вышла, держа в руках кулёк, — Hа, Паша, приедешь домой, покушаешь.
— Мама, да не надо мне, — начал было возражать сын, но против воли матери не устоял.
— Возьми, возьми — Тут блины, и баночку варенья я тебе положила, земляничного, как ты любишь.
— Ладно мам, спасибо, — Паша ещё раз обнял мать и поцеловал.
— Береги себя, сынок, — она перекрестила его, и, пока он садился в машину и выезжал, так и осталась стоять у ворот, провожая его, пока он не скрылся за поворотом.
— Храни тебя Бог, — прошептала она вполголоса и, вздохнув, вернулась в дом.