Сергей Никитич Филиппов (1863-1910) — русский прозаик, театральный и художественный критик, журналист, редактор газеты «Русский курьер», путешественник.
Автору принадлежит несколько путеводителей, в частности, «Западная Европа» (1900; 6-е издание ― 1912), с картами, планами и панорамами городов (свыше 1000 городов и местечек). Порою, в своих текстах автор допускает скабрезности, не допустимые в наше время.
Источник: Поволжье, Дон и Кавказ: Путевые эскизы и силуэты / [Сергей Филиппов]. - Москва : К.Ф. Одарченко и К...ий, 1887.
Глава 14
Все приезжающие в настоящее время в Ростов и не бывавшие в нем в течение последних десяти-пятнадцати лет, решительно не узнают этого города. Из когда-то ничтожного городишки он превратился теперь в красивый и большой город с прекрасными строениями, широкими улицами и, вообще, мало напоминает собою обычный тип наших русских городов. Да он и на самом деле не русский город. Население его состоит из армян, греков, евреев и немцев.
Теснится средь толпы еврей сребролюбивый,
Болтливый грек и хитрый армянин...
И эта смесь национальностей отразилась и на городе, и на его русских жителях. Русский из Ростова пахнет и юрким ...идком, и армянином, и соотечественником достославного Вальяно, и немцем, и всем чем хотите, но очень мало русским. В силу этой причины — конгломератности ростовского населения — и быт его жителей установился какой-то особенный, мало похожий на быт русских провинциальных городов.
Ростов вырос внезапно с проведением к нему железных дорог и сразу уничтожил портовый Таганрог, который стоит теперь скучный и совершенно безжизненный... Напротив, сам Ростов очень оживленный и веселый город с заметно-развитою уличною жизнью... Последняя меня положительно поразила, привыкшего к отсутствию её в других русских городах. Выйдете вечером на Ростовские улицы, и вы услышите шум, смех, разговоры, музыку, крики и вас так и охватит эта волна развитой общественной жизни, — вы поймете, что этот город, после дневной кипучей деятельности, теперь отдыхает и живет в то же время полною жизнью, а не дремлет и не храпит во все завертки широкого великороссийского носа... И может быть этою привычкой к уличной жизни и нужно объяснять, — отчасти, конечно, — ту быстроту, с которою здесь вспыхивают и распространяются всякие уличные беспорядки, доходящие по временам до крупных погромов, как, например несколько лет тому назад на Пасхе, когда чернь разбивала Ростовские полицейские управления, или еще недавно при столкновении русских жителей Ростова с еврейским населением его.
Ростов по преимуществу негоциант, конторист, ведет громадную торговлю и известен своими табачными фабриками, из которых, например, фабрика Асмолова считается чуть ли не первою во всей России по своим размерам и оборотам. Но меня лично эта его деятельность мало интересовала, и потому я не стал заживаться в городе, тем более, что мне приходилось торопиться следовать далее на Кавказ. Об одном я весьма сожалею, что мне не пришлось увидать ростовскую знаменитость— великого Тер-Абрамиана, этого славного „лытэратора", столь излюбленного почтенным фельетонистом журнала "Стрекоза".
Он, как известно, состоит редактором-издателем издающейся в Ростове "Донской Пчелы", редакция которой помещается в одном и том же доме и имеет, если не ошибаюсь, один общий вход с каким-то кафешантаном, рестораном, кегельбаном или чем-то в этом роде.
Но дело не в том: кегельбан — сам по себе, великий Тер-Абрамиан — сам по себе, и ничто в мире не в силах умалить его публицистической известности. Ах, какой это „болшой" публицист — этот Тер-Абрамиан! С каким остроумием и какою легкостью умеет он поднимать в своей газете государственные вопросы первостепенной важности и придавать им тот поэтический колорит, который так свойственен его восточной натуре. Читая его публицистические импровизации, невольно проникаешься удивлением к „лытэратурным" способностям этого великого мужа. И если кто-нибудь из вас, мои читатели, еще не знаком с произведениями Тер-Абрамиана, то это, во всяком случае, не делает ему чести и заставляете меня принять на себя труд по ознакомлению его с ними. Я бы мог привести вам сотни выдержек из статей редактора „Донской Пчелы", но считаю достаточным процитировать начало одной, первой попавшейся. Вот, например, в № 9 нынешнего года г. Тер-Абрамиан пишет:
„Вопрос о ночных сторожах, хотя вопрос и довольно старый, но он вечно нов, и возбужденный в момент сознания необходимости ночного наблюдения — не может найти себе разрешения в какой либо известной форме". Как поэтично и как глубоко! В самом деле, смешно предполагать "разрешения в какой-либо известной форме" такого сложного вопроса, как вопрос "о ночных сторожах", да еще „возбужденный в момент сознания необходимости ночного наблюдения". Нет, что ни говорите, а его нельзя разрешать „в известной форме" этот „старый и вечно новый вопрос"! Милый Тер-Абрамиан, как это он хорошо говорит: „старый и вечно новый вопрос"! Гордитесь ночные сторожа: вопрос о вас хотя и „старый", но он „вечно нов" и свеж, как сама любовь, и потому, надо думать, никогда не найдет себе разрешения „в известной форме".
Как публицист, г. Тер-Абрамиан велик без сомнения и с ним может сравниться разве один редактор „Нижегородского Листка", г. Жуков, о котором я говорил выше. Впрочем, сравнивать обоих провинциальных журналистов довольно трудно: один представляет собою спокойного, серьезного богослова, другой — сама горячность, пафос, красноречие, остроумие и поэзия. О, г. Тер-Абрамиан будет записан в истории нашей литературы. Я уверен, что ростовцы и сами не сознают хорошенько, какой „исторический" человек живет в их родном городе.
Великий нахичеванский „лытэратор" находился, во время моего пребывания в Ростове, в „местах унылых и хладных", куда был ввержен, по приговору суда, за через чур бурное и горячее проявление свой пламенной нахичеванской натуры во время какой-то истории на каком-то базаре. И это ли еще не „исторический человек"?!
Я был глубоко опечален этим обстоятельством и, чтобы сколько-нибудь утешить себя, задумал съездить в Нахичевань, которая отстоит от Ростова только в полутора верстах и населена почти исключительно „восточными человеками". Город этот в древности прославил себя артистическою выделкой российских кредитных билетов и в настоящее время считает в себе до 30.000 жителей.
Дорога от Ростова в Нахичевань большею частию вымощена и сравнительно не дурная. На ней разбит довольно большой сад, названный в память покойного Императора, Александровским. Еще очень недавно ездить и ходить по этой дороге, особенно вечером или ночью, представлялось положительно опасным, ибо на ней происходили открытые наглые нападения, сопровождавшиеся грабежами, а иногда и убийствами. Но теперь, говорят, благодаря принятым мерам, и то и другое случается уже редко, хотя все еще дорога считается небезопасной и вам не советуют проходить по ней когда начинает темнеть... Впрочем, в недалеком будущем, когда разрешится в "известной форме вечно-новый вопрос о ночных сторожах" вероятно, дорога в Нахичевань сделается и вполне безопасною.
Самый городок — чистенький, имеет несколько бульваров и довольно большой сквер. Нахичевань — исключительно армянская резиденция, и потому вся торговля его и промышленность сосредоточены в руках "восточных человеков".
Вот все, что я могу сообщить об этом городе, по улицам которого я колесил в течение полутора часов, из свободных у меня до отхода поезда Владикавказской железной дороги.
Когда, наконец, я прибыл на вокзал названной дороги, то там уже собралась громадная толпа народу, отправляющаяся на „Минеральные Воды" и в Владикавказ. Происходило истинно-вавилонское столпотворение, обычное, говорят, на Ростовском вокзале в часы отправления поезда на кавказские воды. Вся суматоха объясняется, между прочим, тем, что желающих ехать объявляется несравненно большее количество, чем могут вместить в себе приготовленные к отходу вагоны, в которые пассажиров набивают не хуже чем сельдей в бочонки на астраханских промыслах.
— Черт возьми, да покажите же, кондуктор, место!
— Который класс?
Билет показывается.
— Потрудитесь в этот вагон.
— Да где же я сяду, когда тут места ни одного нет?
— Потрудитесь садиться.
— Да что вы зарядили одно: „потрудитесь, да потрудитесь!" Вы место указать потрудитесь.
— Кондуктор, мне место второго!..
— Потрудитесь в этот вагон.
— Господи! да там ни одного места.
— Кондуктор, место!
— Потрудитесь в следующий вагон.
— Да он полнехонек.
— Что вы, чорт вас возьми совсем, билетов надавали, а садиться негде!
— Помилуйте, за свои же деньги да как сардинку в жестянке...
— Кондуктор, я вам в последний раз заявляю...
— Господа, что же я могу? У нас начальство.
— Да мне наплевать на ваше начальство! Я деньги заплатил. Мне, — подавайте место.
— Послушайте, отчего еще вагонов не прицепят?
— Это уж как начальство...
— Жандарм, потрудитесь составить протокол...
— Господа, не задерживайте! Потрудитесь в вагоны...
— Да куда же?!..
Третий звонок и все опрометью бросаются садиться, давя друг друга, бранясь, толкаясь…
Публика, хоть и неистовствует и протестует, но видя, что железнодорожная администрация с совершеннейшим равнодушием относится к подобным протестам, все-таки в конце концов подчиняется своей участи и втискивает себя в вагоны, где и пребывает в течение нескольких станций в самом злобствующем настроении духа, причем, за отсутствием железнодорожной администрации, вымещает свою злобу друг на друге.
Но о беспорядках Владикавказской железной дороги, ее грязных вагонах, грубой прислуге и прескверных станциях было писано так много, что мы не считаем нужным об этом, в свою очередь, еще распространяться, — можем только сказать, что здешние „кукуевцы" едва ли не превосходят всех остальных своих собратьев в способности доводить до исступления едущих по их дороге пассажиров... Впрочем, „кукуевец" во всех пунктах матушки-России всегда одинаков и различается друг от друга только большим или меньшим проявлением своих „общекукуевских" талантов и способностей...
Убедительная просьба ссылаться на автора данного материала при заимствовании и цитировании.
Подписывайтесь на мой канал в Дзене, в Телеграмме и ВКонтакте