Первое, что Таня увидела, проснувшись, был идеально ровный край солнечного луча на полу — Артем уже успел и шторы поправить, и ее утро уже распланировал.
Он спал на спине, ровно и тихо, как монумент собственной значимости. Она же, сбив простыню, провела ночь на самом краю матраса, зарывшись лицом в подушку, чтобы не слышать его размеренного дыхания. Теперь спина ныла отчаянно, предательски. Как и всегда.
На кухне царил стерильный порядок. Кофе в турке стоял рядом с плитой — не на ней, а рядом, чтобы не пачкать ее поверхность. Ровно в центре стола лежала салфетка, а на ней — бутерброд. Масло равномерным слоем доходило ровно до корочки. Ни миллиметра в сторону. Как по чертежу.
— С добрым утром, — сказал Артем, выходя из спальни. Заправленная пижама, гладкие волосы. Он сел, отпил из своей чашки — «Папа» — и взглянул на нее поверх края. — Ты опять ворочалась. Опять нервничала из-за своих съемок? Напрасная трата энергии.
— Просто мысли, — тихо ответила Таня, откусывая бутерброд. Масло было холодным, липло к небу.
— Мысли надо направлять в полезное русло. У нас сегодня суббота. После завтрака — генеральная уборка. Катя уже делает уроки. Я проверил — математика, три ошибки. Разберешься с ней.
Он говорил. Таня смотрела в окно. На ветке старого тополя сидела ворона. Она дергала клювом какую-то веточку, небрежно, хаотично. И Таня ей вдруг дико позавидовала. Этой свободе беспорядка.
Ее спасением была комната-кладовка, которую она отвоевала под фотостудию. Здесь пахло бумагой, пылью и старой древесиной. Здесь на полках стояли ее альбомы. И здесь царил творческий, плодотворный хаос. Разбросанные реквизиты, куски тканей, отражатели. Артем заглядывал сюда с порога, морщась: «У тебя тут свинарник, Таня. Никакого чувства порядка».
Сегодня у нее была вечерняя съемка. Семья в парке. Золотой час, мягкий свет, счастливые лица. Она ловила моменты: как отец подбрасывал дочку, как та заливалась смехом, как мать смотрела на них с такой нежностью, что у Тани сжималось сердце.
Вернулась она с легким, почти забытым чувством воодушевления. Эйфория длилась ровно до порога, где ее встретил запах чистящего средства и вид Артема, вытиравшего пыль с подоконника.
— Ну что, нагулялась? — спросил он, не оборачиваясь. — Ужин в холодильнике. Разогреешь. Катя уже спит.
Таня кивнула и прошла в свою комнату-убежище. Она включила компьютер, заварила чай и погрузилась в разбор снимков. И вот он — тот самый кадр. Девочка в прыжке, растрепанные волосы, рот в радостном крике, а на заднем плане — мать. Она смотрела не в объектив, а на дочь. И во взгляде этом было все: усталость, гордость, бесконечная любовь. Это была не просто фотография. Это была жизнь. Пойманная, честная, настоящая.
Она не услышала, как вошел Артем. Он просто возник за ее спиной, огромный, заслонив собой свет от лампы.
— Ну, показывай, что наснимала, — его голос прозвучал прямо над ухом.
Таня вздрогнула. Ее пальцы сами собой потянулись к мышке, чтобы свернуть окно. Постыдная, детская реакция — потребность спрятать свое сокровенное.
— Да ничего особенного, обычная…
— Показывай, я сказал.
Она медленно, предательски покраснев, пролистала несколько кадров. Он молчал. Молчание Артема было громче любого крика.
— Стоп, — он ткнул пальцем в экран. В тот самый, ее любимый кадр. — Это что?
— Это… это лучший кадр. Посмотри, какие эмоции…
— Эмоции? — он фыркнул. — Ты это называешь эмоциями? Композиция никакая. Рука у матери обрезана, горизонт завален. И свет… Свет ты вообще не поймала. Лицо в тенях. Полная профнепригодность.
Ее сердце упало и разбилось где-то в районе желудка. Холодная волна прошла по телу.
— Артем, это же не постановочный портрет, это жизнь… Я ловила момент…
— Момент надо ловить правильно, — перебил он. Тон не терпел возражений. Спокойный, методичный, как у хирурга, констатирующего смерть. — Это брак. Удали.
Один момент. Одно слово. Оно повисло в воздухе, тяжелое и безразличное, как приговор.
Удали.
Она смотрела на экран. На смеющуюся девочку. На счастливую, уставшую мать. На кусочек чужого счастья, который ей удалось поймать.
— Нет, — тихо сказала Таня. Так тихо, что сначала не поняла, это она сказала, или просто подумала.
— Что? — Артем наклонился ближе.
— Я сказала нет. Это хороший кадр. Я его не удалю.
В комнате стало тихо. Слышно было только жужжание системного блока. Артем медленно выпрямился. Он обвел взглядом ее «свинарник» — разбросанные ткани, софтбокс в углу, папки с бумагами. Его взгляд был плетью.
— Таня, ты меня достала. Твои выкрутасы. Твое «творчество». Ты живешь в мире иллюзий. В реальном мире есть правила. В моем доме — есть мои правила.
Она продолжала смотреть на экран. В глазах стояли горячие, бесполезные слезы.
— Это не только твой дом, — прошептала она.
Он рассмеялся. Коротко, сухо, беззвучно.
— Что? Громче, я не расслышал.
Она молчала, сжимая в кулаке край свитера.
— Я тебя спрашиваю, что ты сказала? — его голос набрал громкости, стал металлическим.
— Я сказала, это не только твой дом! — выкрикнула она, и сразу же испугалась собственной дерзости.
Артем шагнул вперед. Он не бил ее. Никогда не бил. Он просто навис над ней, заполнив собой все пространство, весь воздух. Его лицо исказилось презрительной гримасой.
— В доме я хозяин! — проревел он так, что задребезжали стекла в полках. — Ты поняла? Я! Здесь все решаю я! Что тебе снимать, что удалять, когда дышать! Ты — никто! Ноль без палочки без моего разрешения! И этот дурацкий кадр ты сейчас же УДАЛИШЬ!
Она зажмурилась. Мир сузился до серого пятна на сетчатке, до гула в ушах, до давящей тяжести его гнева. Ее палец, предательский, послушный, дрогнул. Вместо сопротивления, она ощутила, как кончик ее пальца нажал на клавишу "Delete".
Щелчок.
Кадра не стало. Осталась только серая пустота файлового менеджера. Пустота и тишина. Тишина, в которой он победил.
Таня стояла под душем, и горячая вода смывала с нее остатки того вечера. Слез не было. Была только странная, ледяная пустота. Как будто вместе с тем удаленным кадром из нее вынули что-то жизненно важное. Какой-то стержень, который держал ее все эти годы. И теперь она была просто пустой оболочкой, которая механически двигалась, мыла тарелки, кивала мужу.
Артем был доволен. Он видел ее покорность, ее потухший взгляд, и это было для него знаком порядка. Завтрак прошел в молчании. Он читал новости на планшете, она смотрела в окно. Та самая ворона снова деловито копошилась на ветке.
— Сходи в магазин, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Список на холодильнике. И запиши у Лидии Петровны показания счетчиков, она просила.
Мир сузился до списка покупок и цифр на счетчиках. Это было почти облегчением.
Весь день она была идеальной роботизированной женой. Убирала. Готовила. Гладила его рубашки. Избегала встречи с собственной тенью в зеркалах. Она боялась, что в отражении увидит ту самую пустую оболочку, в которую превратилась.
Вечером Артем ушел в гараж «разбираться с машиной». В квартире воцарилась редкая, звенящая тишина. Таня заварила чай и зашла в комнату к Кате пожелать спокойной ночи.
Дочка сидела на ковре, склонившись над большим альбомным листом. Раскрашивала что-то с сосредоточенным видом.
— Что рисуешь, солнышко?
— Нашу семью, — не отрываясь, ответила Катя.
У Тани похолодело внутри. Она подошла ближе, заглянула через плечо. И сердце ее остановилось.
Артем был нарисован в центре. Огромный, занявший почти пол-листа. У него были большие-пребольшие квадратные руки и строгий рот. Он был выкрашен в один сплошной, давящий коричневый цвет.
Саму себя Катя нарисовала рядом с папой, маленькую, с двумя косичками. И тоже раскрасила аккуратно, не вылезая за контуры.
А вот Таня… Мама была нарисована в самом углу листа. Крошечная. Ее фигурка была едва намечена простым карандашом. Без цвета. Безликая и прозрачная. Как призрак.
Но это был не самый страшный элемент рисунка.
В нижней части листа, под большой коричневой кроватью, Катя нарисовала еще одну фигурку. Совсем маленькую. И тщательно, с нажимом, закрасила ее черным фломастером. Так, что бумага промялась. Получился плотный, безжизненный комочек.
— Катюша… — голос Тани сорвался на шепот. Она присела рядом, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Это… это кто? — Она тронула пальцем этот черный комок.
Катя подняла на нее свои большие, серьезные глаза. В них не было детского озорства. Была усталая, не по-детски мудрая печаль.
— Это я, — тихо сказала девочка.
— Почему… почему ты под кроватью? И почему ты черная?
— Чтобы меня не было видно, — объяснила Катя, как нечто само собой разумеющееся. Она посмотрела на бесцветную фигурку в углу. — Как и тебя, мам.
Как и тебя, мам.
Эти четыре слова прозвучали тише шепота, но громче любого крика Артема. Они вонзились в Таню, как ледяные иглы. В ушах зазвенело. Комната поплыла.
Она смотрела на этот ужасающий детский шедевр. На коричневого великана-отца. На бесцветную тень-мать. На черный комочек-дочь под кроватью. Это была не картина. Это была их жизнь. Диагноз. Приговор.
Вся ее жизнь — это была жизнь под кроватью. Жизнь в страхе. В темноте. В попытке стать невидимкой, чтобы не гневить Хозяина. И самое чудовищное — ее дочь усвоила этот урок. Усвоила его лучше, чем таблицу умножения. Она уже училась быть невидимой. Училась прятаться. Училась гасить в себе все цвета, чтобы стать незаметной черной точкой.
И Таня… Таня своим примером, своим молчанием, своей «мудростью терпения» учила ее этому.
Внезапно она вспомнила тот самый удаленный кадр. Счастливую мать, смотрящую на свою дочь с любовью и нежностью. Что она видела в глазах той женщины? Гордость. Уверенность. Силу. Она смотрела на свое дитя не как на обузу, не как на источник проблем, а как на свое самое большое сокровище.
А что видела в ее глазах Катя?
Страх. Унижение. Бессилие.
«Ты — никто! Ноль без палочки!» — кричал Артем. И она позволила ему в это поверить. Но теперь он, своими криками, ее молчанием, превращал в «ноль» их дочь.
Нет.
Это прозвучало у нее в голове с такой ясностью и силой, что, казалось, слышно было по всей квартире.
НЕТ.
Она не имела права. Не имела права позволять ему калечить их ребенка. Не имела права показывать дочери, что быть женщиной — это значит быть бесцветной тенью или черным комочком страха.
Ледышка внутри растаяла, и ее место заняла расплавленная, тихая сталь. Никакой ярости. Никаких слез. Только холодная, бесповоротная решимость.
Она взяла альбомный лист, аккуратно сложила его вчетверо и спрятала в пачку с фотобумагой. Это было вещественное доказательство. Ее главный аргумент в самой важной дискуссии — с самой собой.
— Мам, ты чего? — спросила Катя, испуганно глядя на ее странно выпрямившуюся спину и твердое, новое выражение лица.
Таня повернулась к ней. Она не улыбнулась. Но ее взгляд был спокоен и глубок. Она прикоснулась к щеке дочки.
— Все хорошо, рыбка. Абсолютно. Ложись спать.
Она вышла из комнаты, закрыла дверь и прислонилась к косяку. В груди что-то громко и четко щелкнуло, как щелкает замок, открывая дверь в новую жизнь.
Она знала, что будет делать дальше. Она не просто уйдет. Она должна была сделать это так, чтобы этот уход стал для Кати не травмой, а спасением. Уроком не страха, а силы.
Тиран в центре ее мира только что проиграл. Он еще не знал об этом. Но его власть, державшаяся на ее страхе и молчании, только что рухнула. Ее спас черный комочек под кроватью.
И этот комочек звали Катя. Продолжение>>