Сегодня я не могу отделаться от мысли, что век Майи Плисецкой будто бы не закончился. Ей было бы сто лет, и всё же её присутствие в нашей культуре настолько весомо, что трудно воспринимать её как фигуру завершённой эпохи. 20 ноября 1925 года в Москве родилась артистка, которая давно вышла за пределы слова "балерина". Это слово слишком узко, слишком формально. Её искусство не ограничивалось сценой, а её жизнь никак не укладывалась в привычный образ звезды Большого театра. Всё было гораздо сложнее и темнее.
Меня всегда поражало, как несовместимые вещи - талант и страх - могут сосуществовать в одном человеке. Её детство сломалось в тот момент, когда система решила, что отец Майи - "враг народа". Его арестовали и расстреляли. Мать выслали в Акмолинский лагерь жён изменников родины, и маленькая Майя внезапно оказалась в мире, где всё привычное ушло под лёд. Её и брата забрали родственники, но это не отменяло ощущения сиротства, которое с годами превращается в мировоззрение. Она росла с пониманием, что власть может забрать любого и в любой момент. Это формирует соответствующее отношение к государству.
Именно поэтому её слова о коммунизме никогда не звучали как политическая позиция. Это всегда была личная боль, выстраданная до последнего нервного окончания. В интервью Познеру она сказала: "Коммунизм хуже фашизма... Цементом системы был страх". И когда слышишь это, понимаешь, что речь идёт не о сравнении двух идеологий, а о том, что может произойти с человеком, когда страх становится воздухом, которым он дышит.
Она знала этот страх слишком хорошо. Даже став мировой звездой, она оставалась человеком с "неправильной" биографией. Её слава была выгодна режиму, но ей никогда полностью не доверяли. Долгие годы она была невыездной, словно успех на сцене мог как-то перекрыть "сомнительное происхождение". И даже когда её всё же выпускали на гастроли, за ней постоянно была слежка.
Для Плисецкой сравнение коммунизма с фашизмом было не эпатажем и не попыткой обесценить историю. Она говорила о другом - о хитрости системы, которая обещала рай, а строила окопы страха. Фашизм, по её словам, действовал прямо, без маски. Коммунизм же прикрывал уничтожение людей словами о счастье и равенстве. В этом она видела особую жестокость - когда палач объясняет свои действия заботой о твоём будущем.
И чем больше узнаёшь о её жизни, тем яснее становится, что она была не только символом искусства. Она была примером того, как человек сопротивляется режиму не лозунгами, а самим фактом собственного существования. Её па, её взгляд, её манера держать сцену - всё это было не только об искусстве, но и о свободе, которую у неё пытались отнять с самого детства.
Когда я перечитываю мемуары Майи или слушаю её горькие интонации в интервью, возникает ощущение, что для неё талант был одновременно даром и крестом. Тебя восхищённо смотрят миллионы, а служить ты вынужден тому, что ненавидишь. И, наверное, именно это делает её историю настолько пронзительной, что даже самый блестящий успех не отменяет цену, которую человек платит за честность в несвободной стране.