— Знаешь, Наташ, верность — это не отсутствие соблазнов. Это когда у тебя есть возможность, но тебе это не нужно. Ведь у меня есть ты!
Игорь говорил это, нарезая багет к ужину, и в его голосе звучала та самая бархатная уверенность, за которую Наталья когда-то, двадцать два года назад, вышла замуж. Она стояла у плиты, помешивая сливочный соус, и улыбалась своим мыслям. Приятно всё-таки. Подруги вечно ноют: у одной муж на рыбалку сбегает и возвращается без рыбы, но с перегаром, у другой — в телефоне пароли меняет раз в неделю. А у неё — Игорь. Идеальный. Домашний, как тёплый плед. С сединой на висках, которая ему безумно идёт, и с этой его манерой рассуждать о жизни, пока она готовит.
— Ты у меня лучший, — сказала она, пробуя соус на соль. — Кстати, там в ящике почта была. Я захватила, пока поднималась. Счета за коммуналку и что-то тебе лично.
— Мне? — Игорь удивлённо поднял бровь, не отрываясь от хлеба. — Штраф, что ли? Вроде не гонял нигде. Камер понаставили, дыхнуть нельзя...
— Не похоже на штраф. Конверт какой-то плотный. Рукой подписано. Женским почерком, между прочим, — она подмигнула ему, но абсолютно беззлобно. Ревновать Игоря было так же глупо, как ревновать старый удобный диван к новым шторам.
Наталья вытерла руки полотенцем, подошла к тумбочке в прихожей, где бросила ворох бумаг, и взяла тот самый конверт. Белый, чуть помятый по углам. Имя «Игорю» было выведено округлыми, старательными буквами, с какими-то старомодными завитками. Никакого обратного адреса. Странно. Обычно так пишут приглашения на свадьбу или открытки от дальних родственников, о которых вспоминаешь раз в пятилетку.
Она вернулась на кухню. Игорь уже разливал вино.
— Ну-ка, дай гляну, — он протянул руку, но Наталья, ведомая каким-то совершенно детским, глупым любопытством, отдёрнула конверт.
— Подожди. А вдруг там валентинка? Или компромат? Дай сама проверю, а то у тебя сердце слабое, — она рассмеялась, поддевая ногтем клапан конверта.
Бумага поддалась с легким треском. Внутри не было открытки. Там лежал сложенный втрое лист формата А4 и какой-то тетрадный листок, исписанный синей ручкой. Наталья развернула большой лист первым.
Это был не штраф. И не приглашение.
В глаза сразу бросился логотип медицинской лаборатории — зелёный крест и какая-то аббревиатура. Строчки прыгали перед глазами, но смысл доходил до сознания медленно, как звук до дна глубокого колодца.
«Результаты генетической экспертизы».
«Вероятность биологического отцовства: 99,9%».
«Предполагаемый отец: Ветров Игорь Сергеевич».
Мир качнулся. Словно кто-то резко дёрнул скатерть, и вся посуда, всё их уютное благополучие полетело на пол, ещё не разбившись, но уже находясь в необратимом полёте. Наталья перестала слышать шум вытяжки. Она видела только это число. 99,9%. Как приговор. Как насмешка над её «ты у меня лучший».
Игорь стоял спиной, звенел бокалами.
— Ну что там? Наследство от американского дядюшки? — хохотнул он, поворачиваясь.
Улыбка сползла с его лица мгновенно. Он увидел не Наталью. Он увидел белую маску с расширенными глазами, в которых плескался животный ужас. Она молча, дрожащей рукой протянула ему этот проклятый лист.
Игорь взял бумагу. Его взгляд метнулся по строчкам.
Наталья ждала. Ждала, что он сейчас рассмеётся. Скажет: «Наташ, это розыгрыш! Это ошибка! Какая лаборатория? Я там не был никогда!». Она ждала возмущения, гнева, удивления. Чего угодно, кроме того, что увидела.
Игорь посерел. Лицо его стало каким-то рыхлым, старым. Руки, держащие лист, затряслись мелкой, противной дрожью. Он не стал читать всё. Он увидел шапку документа, увидел слово «Отцовство» и опустился на стул.
Он знал.
Он не удивился. Он испугался.
— Наташа... — голос его сорвался на сип. — Послушай...
Внутри у Натальи всё заледенело. Это было страшнее крика. Его реакция была признанием. Без слов, без адвокатов.
— Ты... — она не могла выдавить из себя вопрос. Воздух застрял в горле колючим комом.
Игорь закрыл лицо руками, скомкав лист с тестом.
— Я не знал, что она это сделает, — заговорил он быстро, глотая окончания слов, словно торопился вывалить всё, пока его не пристрелили. — Я думал, мы всё решили. Наташ, клянусь тебе, это не то, что ты думаешь. Это не отношения. Это грязь. Случайность!
Наталья стояла, прижавшись бедром к столешнице, чтобы не упасть. Ей казалось, что она смотрит кино про чужую жизнь.
— Какая случайность, Игорь? — прошептала она. — Ребёнок — это случайность?
— Да! То есть нет... Послушай! — он поднял на неё глаза, полные слёз. — Это та командировка. В Питер. Год назад. Помнишь, я задержался на два дня из-за переговоров?
Наталья помнила. Конечно, она помнила.
— Лена. Администратор в отеле, — Игорь говорил это с отвращением, будто выплёвывал что-то горькое. — Мы сидели в баре. Я перебрал, Наташ. Ты же знаешь, мне нельзя коньяк. Она подсела, начала расспрашивать... Я был сам не свой. Это случилось один раз! Всего одна ночь! Я утром даже не помнил толком ничего. Я уехал и забыл! Я заблокировал её везде!
Наталья слушала, и каждое слово было как удар молотком по пальцам. Год. Целый год он жил с ней, спал в одной постели, обсуждал отпуск, и носил в себе это.
— Она писала потом? — спросила Наталья мёртвым голосом.
— Пару раз, — Игорь шмыгнул носом, размазывая слёзы. Жалкий. Господи, какой же он был жалкий. — Писала, что беременна. Я думал, врёт. Думал, денег хочет. Сказал, чтобы отстала, что у меня семья. Что я люблю жену. Она пропала. Я был уверен, что она сделала аборт... Или что это вообще не от меня!
Он вскочил, попытался схватить её за руку, но Наталья отшатнулась, как от огня.
— Не трогай меня.
— Наташа, умоляю! Не руби с плеча! — он всё-таки упал на колени. Прямо на кухонный кафель, в своих домашних трениках. — Да, я виноват. Я скотина. Но это была ошибка! Пьяная ошибка! Я люблю только тебя. Мы двадцать лет вместе. Неужели ты перечеркнёшь всё из-за одной ночи, о которой я жалею каждый день? Я буду платить, если это мой ребёнок. Мы наймём адвоката. Но не выгоняй меня! Я умру без тебя.
В кухне повисла тишина. Только тиканье настенных часов отмеряло секунды, превращая их в вечность.
Наталья смотрела на макушку мужа. Там просвечивала лысина. Ей вдруг стало невыносимо жаль... нет, не его. Себя. И их прошлого.
Двадцать лет. Это ведь не пустой звук. Это общие болезни, ремонты, поездки на дачу, похороны родителей. Это жизнь, сплетённая в тугой узел. Разрубить его сейчас — значит убить и себя тоже.
Мысли метались в голове испуганными птицами. «Все мужики гуляют», — говорил голос мамы в голове. «Главное, что домой вернулся». «Год прошёл. Он ведь не ушёл к ней. Он здесь».
Боль была острой, жгучей, но сквозь неё пробивался страх одиночества. Кому она нужна в сорок семь? Начинать всё с нуля? Искать кого-то? А Игорь... он свой. Родной, хоть и предатель.
— Встань, — сказала она тихо.
Игорь поднял голову. В его глазах вспыхнула надежда — робкая, дрожащая.
— Наташ?..
— Встань, говорю. Не позорься.
Он поднялся, отряхивая колени, заглядывая ей в лицо, как побитая собака, которую хозяин всё-таки решил пустить обратно в будку.
— Мы... мы поговорим об этом завтра, — Наталья чувствовала, как силы покидают её. Ей хотелось лечь и накрыться одеялом с головой. — Сегодня я не могу. Иди в гостиную. Спи там.
— Спасибо... Спасибо тебе, родная, — забормотал он. — Ты святая женщина. Я всё исправлю. Я клянусь тебе...
Наталья отвернулась к столу. Там лежал распечатанный конверт и тот самый лист с тестом ДНК. Ей было противно на него смотреть. Хотелось сжечь эту бумажку, смыть пепел в унитаз и сделать вид, что этого вечера не было. Стереть из памяти.
Она протянула руку, чтобы собрать бумаги. Пальцы наткнулись на второй листок — тот, тетрадный, в клеточку, который она заметила в самом начале, но забыла про него, когда увидела результаты теста.
Игорь в этот момент наливал себе воды — стакан стучал о графин. Он не смотрел на неё. Он думал, что гроза миновала. Самое страшное позади: признание сделано, его не выгнали.
Наталья развернула записку.
Почерк был крупный, нажимистый. Буквы прыгали, словно писавший очень волновался или торопился.
«Игорь! Совести у тебя нет совсем. Нашему Антошке на прошлой неделе исполнилось пять лет. Он уже буквы знает, в садике рисует портреты папы, которого никогда не видел. Ты обещал помогать, когда я родила, а сам исчез и номер сменил. Я терпела, не хотела лезть в твою семью, но сил больше нет тянуть одной. Вот тебе тест, делай что хочешь, но если не начнёшь платить алименты, я пойду в суд. Катя».
Наталья перечитала записку дважды.
Потом ещё раз — только одну фразу. «Нашему Антошке на прошлой неделе исполнилось пять лет».
Год назад Игорь был в Питере. С Леной. Он только что в этом признался, валяясь в ногах.
А письмо написала Катя. И ребёнку пять лет.
Значит, пять лет назад, когда Наталья лежала в больнице с пневмонией, а Игорь «разрывался между работой и домом», он на самом деле делал ребёнка какой-то Кате.
А год назад он делал ребёнка Лене.
Это была не ошибка. Не «пьяная случайность». Не бес, который попутал.
Это была система.
Игорь стоял у окна и пил воду, глядя в темноту двора. Плечи его опустились — он расслабился. Он думал, что проскочил. Он думал, что Наталья прочитала про «его Лену» и простила. Он даже не удосужился взглянуть на письмо, которое пришло. Он был так напуган своим недавним грешком, что забыл про старые скелеты в шкафу.
Наталья медленно сложила записку. Аккуратно, по сгибам.
— Игорь, — позвала она. Голос звучал странно — ровно, безжизненно.
Он обернулся, готовый снова каяться и благодарить.
— Да, милая?
— Ты сказал, это была Лена? — спросила она, глядя ему прямо в переносицу.
— Ну да... Лена. Администраторша эта. Чёрт бы её побрал, — он виновато пожал плечами. — Забудь это имя. Его больше нет.
— И это было год назад? В Питере?
— Ну конечно. Я же тебе всё рассказал. Я ничего не скрыл, Наташ. Я решил, что лучше горькая правда...
Наталья усмехнулась. Страшная это была усмешка — одними губами, не затрагивая глаз.
— Горькая правда, говоришь? — она взяла тетрадный листок и подняла его двумя пальцами, как грязную салфетку. — А вот Катя пишет, что вашему сыну Антону уже пять лет. И он рисует твои портреты.
Лицо Игоря изменилось. Это было похоже на замедленную съёмку разрушения здания. Сначала рухнула уверенность, потом понимание, а затем — остатки человеческого облика. Рот приоткрылся, глаза округлились до неестественных размеров.
Игорь застыл. Он смотрел на листок в клеточку так, будто это была ядовитая змея. До него доходило. Доходило, что он только что, в приступе паники, сам сдал себя с потрохами. Он признался в измене, о которой в этом письме не было ни слова.
Две измены. Два ребёнка. Две лжи.
Она развернулась и пошла в прихожую.
— Уходи.
— Куда? — тупо спросил он.
— Мне всё равно. К Кате. К Лене. В Питер. В ад. Главное — отсюда.
— Наташа, давай поговорим! Это всё в прошлом! — он побежал за ней, пытаясь схватить за локоть.
Наталья резко обернулась. В руке у неё была тяжёлая связка ключей, которую она только что достала из сумки, чтобы вытащить свой брелок.
— Если ты сейчас же не уйдёшь, — сказала она тихо и отчётливо, — я отправлю это письмо твоей маме. И на работу. И всем нашим друзьям. Я распечатаю этот тест и повешу его в подъезде. Ты меня понял?
Игорь замер. Он знал этот тон. За двадцать два года он слышал его всего пару раз — когда у сына в школе были проблемы с хулиганами и когда соседи сверху затопили их свежий ремонт. Это был тон, после которого не спорят.
Он попятился.
— Я... я вещи соберу.
— У тебя десять минут. Всё, что не успеешь — полетит с балкона.
Он заметался по квартире, хватая джинсы, носки, зарядку для телефона. Наталья стояла в дверях кухни и смотрела. Ей не было больно. Боль кончилась. Осталась только брезгливость — такая сильная, что хотелось вымыть руки хлоркой.
Через восемь минут Игорь стоял в дверях с дорожной сумкой, в которой вперемешку лежали трусы и ноутбук.
— Наташ... — начал он снова, пытаясь давить на жалость.
— Ключи, — она протянула ладонь.
Он с неохотой положил связку ей в руку. Металл был тёплым от его кармана.
— Я позвоню завтра. Когда ты успокоишься.
— Не звони, — сказала она. — Звони Антону. Ему пять лет, ему папа нужнее.
Она захлопнула дверь перед его носом.
На кухне, на столе, лежал листок в клеточку и тест с цифрой 99,9%. А где-то в пространстве висела ещё и невидимая Лена из Питера.
Она прошла на кухню, взяла бутылку вина, которую Игорь открыл десять минут назад, и налила себе полный бокал.
— Ну что, Игорь Сергеевич, — сказала она в пустоту, салютуя бокалом листку с тестом. — С пополнением вас.
Вино было терпким и дорогим. Жаль только, что ужин остыл. Но это ничего. Завтра она приготовит что-нибудь новое. Только для себя.