Удивительно, но биографии Михаила Карачинского нет в Сети, как и его личных фотографий, хотя архив его снимков огромен и многие из них хорошо известны. С большим трудом удалось разыскать персональный сайт семьи Карачинских, где биографическая информация размещалась в виде скринов с электронной книги. Но самое удивительное, что человек, объездивший со своим ФЭД-ом 46 регионов Советского Союза, оказался родом из Баку.
Это поразительное открытие, потому что снимки Карачинского размещаются на многих порталах городов бывшего СССР, и везде, если есть упоминание, он обозначается москвичом.
Бакинская история семьи Михаила Карачинского
Я использовал технические средства, чтобы перевести текст со скринов в печатный, поэтому возможны некоторые ошибки. Не судите строго.
Баку
Наша семья Скраливецких: мой дед с дочерью и сыном, - перебралась в Баку из Одессы в начале 1920-х годов. Еще одна дочь, Анна, оставалась в Одессе и приехала к нам в Баку лишь в 1941-м, когда началась война. В 1946-м Анна вернулась в Одессу. С мамой они переписывались редко, может, раз в полгода. Письма были короткие, написанные словно по обязанности: «Мы живы, здоровы, все в порядке, как у вас?». Анна была одинока, без семьи и детей, прожила с нами все страшные годы войны, но все равно, кажется, по нам не скучала.
Я не знаю, почему так произошло - вряд ли дело в какой-то семейной эмоциональной скупости. Меня не оставляет ощущение: было что- то, о чем у нас в семье не говорили, но постоянно помнили. Что-то, о чем нельзя было напоминать друг другу и даже самому себе, и эта «фигура умолчания» разъедала семейные связи изнутри. Мама, дед и мамин брат, дядя Давид, никогда не вспоминали о прошлом вслух, никогда мне ни о чем не рассказывали, обходя молчанием всё, что было до моего рождения.
Так, я не застал бабушку - она умерла раньше, чем я родился, и потому я почти ничего не знаю о ней. О том, что у нас в Одессе есть многочисленная, дружная и замечательная родня, я узнал почти случайно, и то, когда мне уже было около тридцати лет.
Может быть, что-то случилось там, в Одессе, нечто страшное и трагическое, и это перевернуло жизнь Скраливецких, заставило их уехать из родного города - прочь от многочисленной родни. Может быть, из-за этой истории не поддерживались отношения с одесскими родственниками. Это прошлое, о котором нельзя было говорить вслух,
В Баку мы жили в халупе - квартирой это назвать нельзя. Маленький домик, одноэтажный, кажется, из глины... В единственной комнате было темно: окно выходило в переднюю, а там лишь узенькая полоска окошек над дверью, которая выходила во двор. В комнате спали мы с дедом, там стояли кровать и диван, а мама спала в перед ней. Там же, в передней, мама готовила еду на керосинке.
Мамин родной брат Давид с женой Ревеккой жили на соседней улице. Мне нравилось, что у них было настоящее окно, выходящее на улицу. Во всем остальном дядина квартира мало отличалась от нашей, разве что была гораздо меньше: передняя, например, была размером с кухонный столик, и нужно было проходить в комнату боком, протискиваясь мимо умывальника...
Дедушка умер 7 апреля 1941 года, в день рождения моей мамы. Мне было семь лет, и я сегодня вспоминаю очень немногое: например, по вечерам, ложась спать, дед медленно снимал талес, разматывал вере- вочки филактерий, которые были примотаны к рукам и ко лбу... Дед целыми днями молился, не выходя из дома даже во двор. У него было что-то с ногами, но мне кажется, он и не хотел никуда выходить, даже в синагогу - а в Баку тогда была синагога, правда, одна... Дед раскачивался в молитве, зажигал по праздникам свечи... Но делал это для себя, в одиночестве избывая какую-то собственную боль, и не втягивал в соблюдение традиций ни меня, ни маму, ни сына Давида. Впрочем, маму было особенно и не втянуть ей было не до соблюдения кашрута или шабата. Она растила меня одна, тяжело и много работала.
О своем отце я ничего не знаю, то есть буквально ничего, кроме имени и отчества. Мама осаживала меня каждый раз, когда я изредка пробовал проявлять любопытство, и я отстал. Зачем расспрашивать, если это бесполезно? Когда после смерти мамы я разбирался в ее бумагах, то обнаружил свидетельство о разводе: оказалось, что родители, по- женившись в 1932 году, развелись, когда мне было восемь месяцев от роду, в апреле 1934-го.
Мой еврейский папа ни разу не пришел на меня посмотреть, хотя я жил в Баку до 1953 года, а мама - вплоть до ухода на пенсию в 1970 году. Она словно ограждала меня от всего, что могло быть связано с прошлым. При мне говорили только по-русски и только о делах. Мама была очень строгой, но что ей оставалось? Когда одна растишь мальчишку, нужно быть и за отца, и за мать. Гораздо ласковей казалась тетя Ревекка, в маленькой квартирке которой я подрастал: мама целыми днями работала, и я часто находился у тети, которая была свободна от этой обязанности - дядя Давид хорошо зарабатывал, а своих детей у Давида с Ревеккой не было. Тетя меня баловала, как умела. Дядя Давид (его фамилия была Новик, а не Скраливецкий, вот тоже загадка, которую я уже никогда не разгадаю) хорошо зарабатывал на своем оборонном заводе, и каждое лето они с Ревеккой выезжали в Кисловодск У бакинцев считалось признаком хорошего тона уехать летом из города, спасаясь от изнуряющей жары, и провести отпуск на водах. Мы с мамой никуда и никогда не выезжали - у нас не было на это денег. Но меня тётя с дядей однажды взяли с собой в Кисловодск.
Мама была переплетчицей, работала в маленькой мастерской при Союзе писателей Азербайджана и пропадала на работе с раннего утра до поздней ночи: у нее бывали «сверхурочные» заказы, а мама никогда не отказывалась от подработки. Она нигде не училась, у неё было, может, три или четыре класса начальной школы, ей было трудно читать и писать. И мама мечтала дать мне хорошее и обязательно высшее образование, поэтому делала все, лишь бы я учился и не чувствовал нашей нищеты.
После войны, году в 1948-49-м, мама взяла взаймы у кого-то денег, поехала на Северный Кавказ и привезла оттуда молочную корову там можно было её дешево купить. Она поместила её в коровник на окраине Баку - и два раза в день, до и после работы, ездила туда, что- бы подоить и накормить нашу корову. Пасти ее, правда, было не нужно - корм привозили прямо к коровнику. Трамвай - единственный в то время транспорт в Баку от нашего дома до коровника не ходил: нужно было сначала пройти пешком минут пятнадцать до остановки, потом ехать одним маршрутом и пересаживаться на другой...
Работала мама с восьми утра. Это значит, что каждый день и зимой и летом она вставала в пять, а то и раньше, и ехала к нашей бурёнке. И вечером, после работы, снова на двух трамваях: доить, кормить, убирать стойло... Зато у меня каждый день было парное молоко.
В детский сад на соседней улице я ходил сам. Продолжалось это не- долго: такие перегрузки были не под силу даже моей маме, которая, кажется, могла все.
Скрипка и музыкальная школа
В конце августа 1940 года мне исполнилось семь лет. На день рождения пришел наш дальний родственник Арон Абрамович Лабскер, которого я до того, кажется, и не видел ни разу, со своим племянником Левой. Дядю Арона я помню смутно, а Леву — очень хорошо, мы шалили вместе. Лева был старше меня на два года, и я помню, что у него была серьезная проблема: день рождения 29 февраля. Бедняга Лев очень страдал из-за этого. Конечно, родители справляли ему день рождения каждый год, перенося праздник на 1 марта, но Лев кривился: «Это не мой день рождения!..»
На семилетие Арон Абрамович подарил мне скрипку. Думаю, это вы- шло случайно. Шли на день рождения к ребенку, нужно было что-то подарить, зашли в магазин ничего подходящего. Только скрипка. Ну, давайте скрипку. Так у меня появился инструмент. И мама решила, что раз есть скрипка, нужно учить ребенка музыке.
При Клубе моряков была музыкальная школа, но меня сначала не хотели брать: маленький, да и учебный год уже начался. Но мама сказала: «У нас есть скрипка!» и это подействовало. Наличие инструмента было серьезным аргументом.
Клуб моряков занимал приличное помещение в центре города, там даже был небольшой зал. Но мы, ученики музыкальной школы, никогда не занимались в Клубе, а приходили к педагогам на дом. Только раз в году в зале Клуба устраивались детские концерты для родителей. Учебный курс ограничивался минимально возможным количеством дисциплин: специальность, общее фортепиано и музграмота, которую позднее переименовали в «сольфеджио». Никакой музыкальной литературы, никаких коллективных предметов вроде «оркестра», «хора» или «ансамбля» в школе не существовало. Мы и музыки никакой не слышали, да и откуда? Радиоприемники во время войны были конфискованы, патефонов и пластинок с классической музыкой ни у кого не было... Мы слышали только ту музыку, которую играли сами. И все занятия проходили на дому у учителей. Сейчас невозможно даже представить, как можно было заниматься на дому музграмотой? У нас ведь была довольно большая группа, человек восемь-десять, и всех детей нужно было рассадить в комнате, где жила вся семья учителя, одному что-то объяснить, другому — показать...
Фортепиано у нас преподавала Надежда Павловна Джорджадзе, одинокая и очень пожилая женщина. Мы годились ей во внуки, а то и в правнуки, и как же она нас всех любила, как с нами нянчилась! У нее была небольшая комнатка на втором этаже старого дома, и 90 процентов площади этой комнаты занимал рояль, настоящий! Я не могу сегодня вспомнить, стояла ли в комнате кровать, мне кажется, не было. Пара стульев, столик — да, стояли, помню даже круглый вертящийся стул перед роялем... Возможно, мы были единственным ее соприкосновением с внешним миром, с жизнью...
Арест
В Баку мы жили дворами. В нашем дворе обитали две еврейские семьи, армянская, русская и азербайджанская. Но национальности не имели никакого значения: все жили одной семьей, все друг другу помогали. По периметру нашего маленького дворика были налеплены одинаковые глиняные домишки, по одному на семью. И таких дворов по всему Баку было множество, несмотря на то, что уже в то время город насчитывал почти миллион жителей. Настоящие дома — каменные, двух-, трёх-, тем более пятиэтажные, можно было пересчитать по пальцам... Вся наша жизнь шла во дворе — там стирали, потому что там была колонка с водой, там накрывали общий стол, когда случалось что-то радостное — правда, больших радостей я не помню, как не помню и никаких особенных пиров...
Во дворе стриг своих клиентов старый еврей, который заходил к нам раз или два в неделю. Мне этот еврей казался древним патриархом. Он был дворовым парикмахером: не по образованию и, может быть, даже не по призванию, но ему нужно было на что-то жить, и он за копейки ходил по дворам, подстригал и подбривал. У него была своя клиентура: в нашем дворе жили двое-трое мужчин и несколько женщин, которые нуждались в его дешевых услугах: ходить в парикмахерскую не всем было по карману.
Парикмахер был довольно болтлив: где что услышит, тут же пересказывает в соседнем дворе. Он был нашим сарафанным радио, передавал все последние бакинские новости. И вдруг он пропал. Это заметили не сразу. Сначала решили, что старик заболел... Но когда его долгое отсутствие стало слишком заметным, кто-то пошел спросить о нем в один двор, второй, третий... Так мы узнали, что за ним приехали. Кому был нужен этот безграмотный старый еврей? Но видимо, он что-то где-то сболтнул в своих бесконечных разговорах... И его не стало.
Это был единственный арест, с которым я столкнулся и который запомнил на всю жизнь.
Конец первой части бакинской биографии.
Зимний Баку
Прежде чем опубликовать зимнюю часть бакинских снимков Михаила Карачинского, я хотел бы сказать несколько слов:
- Возможно, в статье слишком много букв, и они не всегда интересны, но надо понимать, что это уникальная информация о человеке, биография которого совершенно неизвестна, хотя его снимки широко распространены и используются во многих изданиях.
Я не могу упустить возможности залить ее в Сеть, пусть и с некоторыми сокращениями. - Карачинский — бакинец, проживший в Баку до 20 лет, поэтому его подробные воспоминания представляют ценность для города, показывают житье-бытье определенного среза бакинцев в 1930–1950-е годы.
- Я, как и уйма других источников, публиковавших снимки Михаила Карачинского, предполагал, что он фотограф. Но оказалось — музыкант. Возможно, делавший свои снимки во время гастролей (это не точно, так как объем его воспоминаний велик — 428 страниц, а я еще не дошел до его фотографических дел). Однако в прочитанном есть такие строки:
"Я очень тепло вспоминаю наши уроки, но сегодня, с высоты своего опыта музыканта и педагога, вижу все недостатки этого музыкального образования. В бакинской музыкальной школе нас не научили работать, там достаточно было лишь иметь способности. Я вообще не помню, чтобы дома систематически занимался..."
А теперь снимки Баку зимы 1969 года.
Наш приезд в Баку в январе 1969 года был отмечен уникальным событием – небывалым снегопадом. Город буквально засыпало снегом, которого я здесь не видел ни разу за все свои 35 лет. Транспорт практически остановился, и не только городской. Мы так и не смогли попасть в Степанакерт, бывший главной целью нашей поездки, из-за полной остановки железнодорожного транспорта.
Город замер, и мой, видимо не ожидавший такого подвоха в южных краях ФЭД – тоже заартачился. С превеликим трудом удалось уговорить его сохранить хотя бы пару снимков, и «смилостивившись» в конце концов, он одарил меня этими фотографиями небывалой зимы в Баку.
Кинотеатр Художественный, построенный в 1934 году на
пересечении Большой Морской и Телефонной улиц в самом центре города, ужев 1947 году был назван именем Низами, в ознаменование 800-летия поэта Низами Гянджеви.
Конечно, хотелось бы рассказать о легендарной бакинской Крепости – старинном жилом квартале и историко-архитектурном заповеднике столицы Азербайджана, окружённом хорошо сохранившимися крепостными стенами и являющимся наиболее древней частью и достопримечательностью города. Вспомнить пресловутый район Похлу Дяря (что переводится как «дерьмовая яма») с его бесчисленными Канитапинскими улицами и Кирпичными переулками, где прошли мои детские и юношеские годы.
Следующие снимки неизвестных авторов, возможно и Карачинского, но все они из той же зимы 1969 года.
Завтра продолжение биографии и снимки Баку Михаила Карачинского в более теплые времена.