В старшей группе детского дома для сирот и детей, оставшихся без попечения родителей, в те предвыпускные дни всё вокруг буквально кипело от возбуждения и ожидания. Этот интернат стоял в обычном провинциальном городке, где бюджет всегда был тесным, а дети, попавшие сюда, чаще всего оставались без всякой поддержки от родных; для многих выпускной становился не просто торжеством, а настоящей дверью в неизвестную взрослую жизнь, где нужно было всё строить самому с нуля. В спальнях ребята не могли усидеть на месте – то и дело собирались кучками, обсуждали, кто куда поедет учиться или работать, делились самыми смелыми мечтами о том, как наконец заживут по-настоящему свободно и счастливо. Отказники, те, у кого родители ещё были живы где-то там, за пределами интерната, но просто отказались от них, всерьёз планировали разыскать этих людей, приехать и посмотреть им прямо в глаза, спросить, почему они так поступили и как могли бросить своего ребёнка. У Анны Гуровой ничего подобного в голове не крутилось – искать было просто некого. Она оказалась здесь в девять лет, после того как родители, работавшие по контракту на Севере, один за другим слегли с тяжёлой вирусной болезнью, от которой медицина тогда не всегда спасала; квартиру, которую им давало предприятие, быстро передали другим, и Аня осталась совсем одна на свете.
Теперь она знала, что на жильё от государства рассчитывать можно, но очередь в их регионе тянулась бесконечно – программы для сирот работали через пень-колоду из-за вечной нехватки денег.
– Ну что, Ань, уже решила, куда двинешь после всего этого? – окликнул её в коридоре Дима Смирнов, парень, с которым они сдружились ещё в младших группах и всегда держались вместе.
Он стоял, чуть переминаясь, и видно было, что внутри у него всё бурлит от нетерпения поделиться своими новостями.
– Я тут все эти буклеты перелистал, которые волонтёры на прошлой неделе привезли, и точно знаю – подамся в лётное училище. Представляешь, стану пилотом, буду самолёты водить!
Аня остановилась как вкопанная и уставилась на него с широко открытыми глазами, пытаясь понять, шутит он или нет.
– Погоди, ты в лётное, что ли? Дим, ты серьёзно? Ты ж самолёты вживую почти не видел, только по телику или на фотках, и сам ни разу не летал. Куда тебя с такими данными вообще возьмут?
Дима немного насупился, но тут же упрямо вскинул голову, не желая отступать.
– Да как это не летал? Летал, конечно! Мне тогда семь было всего, мы с родителями на море на самолёте добирались, правда, куда именно – уже не помню. Но сам полёт запомнил на всю жизнь: как двигатели ревут, как по полосе несётся, а потом – бац, и в небо! С тех пор и мечтаю. Если сильно захотеть и работать над этим, то обязательно получится, ты же сама мне это сто раз повторяла.
– Захотеть – это, конечно, важно, но мало, – Аня улыбнулась, чтобы его не обидеть. – Ещё нужно пахать над этим не жалея сил. Ладно, если тебе так приспичило, то вдруг и выгорит. А я пока ничего не решила. Ты куда именно поедешь-то, в какой город?
– Туда, где само училище. А лучше бы нам вместе поехать, а? – он на секунду замолчал и посмотрел ей прямо в глаза.
– Ань, я серьёзно. Давай вдвоём. Как муж и жена, по-настоящему.
Аня даже прыснула от неожиданности, прикрыв рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос.
– Погоди-ка, ты сейчас что, правда мне предложение делаешь? Типа поженимся и будем вместе жить, как настоящая семья?
Дима просто кивнул, не отводя глаз, и щёки его слегка залились краской.
– Не выйдет так просто, Дим. Ты в общежитии от училища поселишься, а мне где жить? Или ты меня тоже в лётное агитируешь записаться?
– Да ну что ты, вовсе нет. Поступай в обычное ПТУ – кулинарное или швейное, там тоже места в общаге дают. А потом по выходным увидимся, погуляем по улицам, в парк сходим, в кафе заглянем – всё как у нормальных людей.
Аня задумчиво кивнула, не споря сразу.
– Ладно, обещаю подумать над этим, – сказала она и юркнула в дверь своей комнаты, чтобы не продолжать разговор на ходу.
Через пару дней они опять пересеклись в том же коридоре, но Дима выглядел совсем по-другому – плечи опущены, лицо хмурое, как будто вся радость из него выкачали.
– Димыч, ты чего такой мрачный? Заболел, что ли? – Аня сразу схватила его за рукав, чтобы не прошёл мимо.
Дима мотнул головой, хотел проскочить мимо, но всё-таки тормознул и выдохнул тихо, чтобы никто вокруг не услышал:
– Слышала, что Людмила Петровна вчера на педсовете объявила? Документы не отдаст, пока мы всё лето на её огороде не отработаем. Представляешь, гнуть спину там с утра до ночи.
– На огороде? Это том самом участке за интернатом? – Аня даже растерялась, пытаясь осмыслить.
– Ага, именно. Весной нас туда целыми днями гоняли картошку сажать, помнишь, как мы там в грязи по уши? Теперь полоть бесконечные ряды, окучивать, жуков этих колорадских вручную собирать в банки. А мне срочно ехать надо – документы на поступление сдавать, иначе пролетаю мимо.
Он говорил, и в голосе уже дрожала обида, глаза чуть увлажнились, но Дима быстро отвернулся, чтобы не показать слабость.
– Подожди-подожди, Дим, это же полнейший беспредел, чистой воды нарушение! – Аня крепко схватила его за руку, не давая уйти. – Не вешай нос, мы обязательно что-то придумаем, вместе разберёмся, я тебе помогу.
– Да что тут уже придумаешь? Мы для неё как бесплатная рабочая сила, в заложниках полные, – он только махнул рукой безнадёжно и побрёл дальше по коридору, тяжело ступая.
Аня осталась стоять на месте, чувствуя, как внутри всё кипит от злости на эту несправедливость.
Выпускной отгремел как-то вяло, без настоящего веселья: ребята сидели за столами, улыбались через силу, потому что аттестаты вручили, а вот паспорта, свидетельства о рождении и банковские карты с первыми деньгами от государства так и остались запертыми в сейфе у деловода. Без них ни билет купить, ни в училище подать – полный тупик.
Аня то и дело поглядывала на Диму, который сидел с поникшим видом, и вдруг в голове у неё щёлкнуло – идея пришла сама собой.
– Слушай, я придумала, – шепнула Аня, оттащив его в тихий уголок. – Давай просто заберём твои документы из кабинета. Вечер же, все на празднике, дверь наверняка не заперта.
– Ань, ты с ума сошла? Даже не думай, это же огромный риск, – зашептал Дима, оглядываясь по сторонам.
Но Аня уже загорелась этой мыслью, глаза её блестели, и она не собиралась отступать, перебирая в уме все детали, как это провернуть тихо и быстро.
Только поздно вечером, когда интернат затих, Аня осторожно постучалась в дверь комнаты мальчишек, вышла в коридор и сунула Диме небольшой прозрачный пакет.
– На, держи крепче и беги скорее, пока никто не спохватился, – прошептала она торопливо. – Там всё твоё: свидетельство, паспорт, карточка с деньгами. Я свои тоже прихватила на всякий случай.
Дима заглянул внутрь и замер, перебирая бумаги дрожащими пальцами.
– Анька… ты как это провернула? Одна полезла в кабинет? И свои забрала? А если заметят?
– Заметят – ну и ладно, я чуть позже уйду, когда твой побег ещё не обнаружат, – она тихо хихикнула, чтобы разрядить напряжение. – Беги, Димыч, через сад, той щелью в заборе, ты знаешь. Удачи тебе огромной!
Он на миг порывисто обнял её, чмокнул в щёку и растворился в тёмном коридоре, стараясь ступать бесшумно.
Аня решила ждать до утра, чтобы точно не нарваться. Собрав сумку и рюкзак с самыми нужными вещами, она тихонько выскользнула из спальни, прокралась через весь интернат в сад и двинулась к той заветной щели в заборе, о которой знали только свои. Шла медленно, то и дело замирая на месте, прислушиваясь к ночным звукам – ветер в листве, далёкий лай собак, – и сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Наконец нагнулась, чтобы пролезть, но в тот же миг сзади кто-то сильно рванул её за лямку рюкзака.
– Ага, попалась, Гурова! – заорала Людмила Петровна во весь голос, ослепляя мощным фонарём прямо в лицо. – Куда это ты собралась среди ночи, а ну отвечай!
Аня увидела, что рядом маячат охранник и её соседка по комнате – видимо, та и настучала, подглядев за сборами.
Её грубо схватили за руку и потащили обратно в здание, в кабинет директрисы. Там уже собрали полусонных воспитателей, которых разбудили среди ночи и заставили явиться.
Скандал разгорелся не на шутку. Людмила Петровна орала, размахивая руками, грозила написать такую характеристику, что Аню ни в одно училище не возьмут, и вообще паспорт с карточкой она теперь в жизни не увидит. Аня стояла молча, опустив голову, слушая весь этот поток, а потом вдруг подняла глаза и выпалила то, что потом не раз вспоминала с сожалением:
– Да ничего вы мне не сделаете! Я уже взрослая, документы мои, а держать нас здесь как рабов – это незаконно! Я в полицию пойду, всё расскажу! – выпалила Аня, хотя внутри всё тряслось от страха.
Людмила Петровна аж позеленела от ярости, подошла ближе и прошипела:
– В полицию? Да я тебя сейчас за решётку упрячу, воровка малолетняя! В сейф полезла – это уже статья, поняла? Будешь теперь всю жизнь расхлёбывать!
Она метнулась в соседнюю комнату деловода, покопалась там с ключами и вернулась совсем красная, еле дыша от злости:
– Всем свидетелям подтвердить: эта девчонка обворовала интернат по полной! Вынула не только свои бумаги и Смирнова, но и все карты остальных выпускников, плюс мою зарплату за месяц!
Воспитатели зашевелились, зашумели, полностью проснувшись от таких обвинений.
– Это ложь полная! – закричала Аня в ответ, чувствуя, как слёзы наворачиваются. – Я брала только свои и Димины документы, чтобы он смог уехать и поступить! Вы нас здесь как рабов держите, а деньги и чужие карты я даже не видела!
Шум стоял страшный – все говорили одновременно, Людмила Петровна схватила телефон и набрала полицию, а охраннику велела держать Аню крепко и глаз не спускать.
Дальше всё завертелось как в дурном сне: приехали полицейские с мигалками, обыскали комнату Ани, нашли в тумбочке несколько чужих банковских карт, которые туда явно подкинули, потом протоколы, допросы, суд – и приговор на срок в колонию для несовершеннолетних. Взрослые, которым она доверяла, почти все, кроме одной доброй воспитательницы, встали на сторону Людмилы Петровны и подтвердили её версию; Аня тогда осознала, как просто людям переступить через правду, если это спасает их собственную шкуру. На зоне она выживала день за днём, цепляясь за мысль о свободе, о том, что когда-нибудь добьётся справедливости, и ещё за надежду найти Диму, узнать, как он там устроился и понял ли вообще, что с ней случилось.
Когда начальница колонии вдруг вызвала её и сказала, что можно писать на УДО, Аня сначала подумала, что ослышалась.
– Чего удивляешься? – женщина за столом даже улыбнулась уголком рта. – Треть срока уже позади, замечаний никаких, поведение образцовое. Пиши ходатайство, шансы хорошие. И главное – назад не возвращайся, жизнь впереди.
Финал: