Не знаю, как точно описать все, что думаю и чувствую, а посему прошу заранее меня простить, но мне очень интересно, ощущаете ли вы нечто схожее.
МУЗЫКА СЛОВ
Дело было на старших курсах. У нас только-только начался перевод художественных текстов на русский язык, и я шла на первую пару важная как индюк, будто преподаватель собирался учить меня лично. Годы страданий вели меня к этому моменту — святой обязанности переводчика стать ниточкой, соединяющей разные культуры, мировоззрения, мысли и чувства. Посредником. Проводником.
На самом же деле, мне глубоко льстила мысль, что я как будто бы, по словам преподавателей, чувствую текст лучше, чем остальные. Лучше подбираю слова, лучше вижу обстановку, лучше понимаю авторов. В те времена я не только пером ваяла бумажные письма от лица персонажей (своих и чужих), но и пересмотрела сотню классических фильмов, перечитала всего Станиславского и … Короче говоря, не дать не взять, а звезда ⭐️ шла на пару.
Преподаватель наш оказался старичок далеко за семьдесят, — такой иссохшийся и жилистый, что казалось, от одного прикосновения свернется в три погибели, да так и застынет, а лицо у него всегда было болезненно вытянутое и с расплывшейся улыбкой: такой, что непонятно, расстроен он или просто удивляется. Фамилия у него была Ветренко (большего я не помню), и на его парах звезда моя рухнула с небосвода не один, не два, и даже не десяток раз.
После первого же домашнего задания, мы дружно получили: «Что это за кошмар? Не знаю, как вас учить. Это бездарно, бессмысленно и глупо. Наверное, откажусь от вас». Дар речи потеряла вся группа. Позднее оказалось, что то была провокация, и тогда нечто неприятное затаилось у меня внутри. Я стала зла как черт. Всегда.
Звал он нас на «Вы» и только по фамилии. С вальяжностью не меньшей, чем у любого вершителя судеб, он, выдержав театральную паузу, поворачивался к отвечающему: «Вы так, значит, думаете, Иванова. Ну, и почему это вы так думаете?». Звучало это как «Думать Вам противопоказано». Студент в его глазах должен был заслужить право иметь свое мнение. Сейчас я даже с ним согласна, но тогда была зла как черт.
Капризничал он постоянно и хотел, чтобы мы не просто переводили текст, а угадали именно его вариант перевода, да к тому же объяснили, почему он прав, а мы, бездари, нет. До сих пор помню отрывок из романа (не переведен): сыновья фермера приручили поросенка, выкормили его и вырастили, а затем отец эту хрюшку зарубил — так у детей случилась первая в жизни трагедия. Мальчики назвали свинку… как? Свин, Хряк, Хрюша, Хрюшка, Хрюня, Пятачок? А в оригинале что-то вроде «piggy». Обсуждению имени посвятили целый урок, и я впервые осознала, что за словом стоит намеренно заложенное чувство. Доходило до того, что мы одно наречие гоняли туда-сюда по всей фразе. И не просто гоняли — мы должны были вслушиваться в слова. Он говорил: «Переставьте слово в другое место. И в другое. И в другое. Что поменялось? Как звучит? Какое чувство появляется? Почему? Оно вам нужно? Или другое нужно?». И я, злая как черт, сидела дома и зачитывала вслух свой перевод. То сюда поставлю слово. Что я чувствую? То туда. Что поменялось? На паре я получила: «Это всё чудесно. Ритмически отвратительно».
Зла я была уже настолько, что начала с ним невербальную игру: «Кто тут самый умный». Причем, никто этого не замечал, мне кажется, и пренебрежения ко всем и каждому в его словах не улавливал. Он постоянно просил меня зачитать свой вариант, если его не устраивал чужой. Начинал почти всегда с меня. Нет, я не хвастаюсь. Разве что чуть-чуть. Тогда он раздражал меня до дрожи в коленях.
Возможно, мои пожизненные занятия музыкой сыграли свою роль. Я стала произносить фразы не только вслух, но с интонацией, с эмоцией героя, переставляя слова туда-сюда. Даже за автора. Слушала ритм. Слушала чувство. Музыкально «Ну и дурак ты, Вася!» и «Ну, Вася, ты и дурак» разные. Два героя это скажут по-разному. Чувства разные. В русском языке не такой уж и свободный порядок слов, как кажется, но то, что свободно, оно и меняет мысль и чувство. Причем настолько явно, прямо как краска на палитре художника. Как найти тот самый оттенок? Кто мешал краски, знают, что замешивание иногда занимает часы. Сколько времени уходило на один абзац? Несколько вечеров. Сделать домашнее задание перед парой было невозможно.
Но на экзамене мне не повезло — французы передрались друг с другом за хорошие места, и я, увы, села спиной к окну, откуда солнце не просто палило. Оно выжигало все на своем пути. «Нормальные работы. Но одна меня просто поразила. Худшего варианта я в жизни не читал». Ну, это Маша, подумала я. Годами она едва наскребала на тройки, и преподаватели, да и студенты тянули ее, кто из жалости, а кто из прагматичных соображений — Маша была платницей. Собственно, как и я. Только меня никто не вытягивал. Никто и не знал об этом. И он называет меня. «Это тройка, не больше». Открывает зачетку — а там одни пятерки. «Ладно. Поставлю вам четыре, но имейте в виду, вы ее не заслужили». Большего унижения я не испытывала за все годы в университете.
А вот госы мы писали всем потоком. Ответственный за экзамен проспал, а потому, проскучав минут сорок, мы отправились в буфет за кофе и пончиками. Едва сели за столик, как влетает однокурсник: «Вы чего расселись?! Бегом обратно!». Не бросать же только что купленную еду, верно? Вот так, обложившись пончиками, попивая горячий кофеек, подобрав под себя ноги, я сидела, совершенно расслабленная, довольная и писала свою итоговую работу.
И со мной случилось невероятное. Я бы назвала это созвучием. Есть такое состояние, когда текст тебя окутывает, утягивает, и будто откуда-то слышится музыка: переставляя слова, ты ощущаешь неприятное биение, и, лишь когда подбирается тот самый, единственно верный вариант, случается слияние. Консонанс. Гармония. Внутри словно происходит щелчок — вот так оно должно звучать. Будто подбираешь фигурки в пазы, и лишь одна из них верная. Подбираешь оттенок краски.
Похожее ощущение рождает музыка. Нужно нажать клавишу и повторить голосом чистый звук, а потом чуть-чуть занизить — не настолько, чтобы упасть на полтона; на 1/6 или 1/8; на самую малость, — и одновременно нажать клавишу. Внутри возникнет истеричное, неприятное биение, чувство некрасоты. Чистая же нота звучит так естественно, что мы ее не замечаем. Есть в этом не только природой выверенная красота, но и вдохновенное счастье. Хочется испытать его еще и еще. Всегда думаю, что чей-то написанный роман — уже найденная гармония, и когда ее не случается как в «Вавилоне» (я имею в виду именно перевод), мне физически неприятно.
Через две недели проходил устный экзамен — получила четверку. Но когда подсчитывали оценки за госэкзамен целиком, мне поставили пять. «А как же так вышло?» — спрашиваю после. Оказывается, у меня не просто пятерка за письменную часть, а пять с плюсом — настолько хорош оказался перевод, что проверяющий сделал особую пометку, и эта пометка вытянула мой устный ответ до пятерки. Я получила красный диплом. Проверял работы наш Ветренко.
После экзамена мы стояли в коридоре. Смотрю — идет. Я сразу распушила хвост от самолюбия. Подошел и, ни с кем не поздоровавшись, обратился ко мне: «Знаете, что у вас пять?». «Знаю!» — какой опьяняющий восторг я испытала. Внутри меня все горело — я выиграла наше противостояние! «Поздравляю. Вы молодец». Больше мы ничего не сказали друг другу. Он ушел, и я никогда его не видела. Мораль сей басни: работайте в комфортных условиях.
Конечно, та реакция была малодушная, и если говорить серьезно, он — единственный, кого я хорошо помню, и именно ему я благодарна больше прочих преподавателей. Будто, сам того не желая, он продолжил воспитывать во мне то же, что заложила еще школьная учительница, вместе с которой я писала письма героям и читала вслух стихи. Он научил меня анализировать каждое слово, проживать его, слушать музыку и сопоставлять её с чувствами, которые хотел передать автор, — а если чувствуешь других, лучше ощущаешь и собственные тексты.
Спасибо Вам от всей души. Именно Вы сделали для меня нечто особенное — научили испытывать душевный восторг и трепет, слушая музыку слов. Жаль, что я уже не смогу сказать этого лично.