На заре третьего дня, едва мне полегчало, я покинул избу лекарей. Их назойливая забота и усердие оказались чересчур утомительны, и я, поблагодарив братьев, счел за счастье воротиться в общее жилище.
Борислава в ту пору я застал сидящим на своей лежанке без доспехов. Вид у него был уставший, но, завидев меня, дружинный оживился:
- Велимир?! Нешто здоров уж ты?
Я пожал плечами:
- Стараниями Сороки с Суханом…
На самом же деле я вовсе эдак не мыслил, потому как ведал, что справиться с жаром мне помогло снадобье деда Прозора. Но пошто было лишний раз болтать о старике…
- А я вот токмо с отрядом из дозора воротился. Нелегкая выдалась ночка…
- Нешто на во́рога напоролись?!
Дружинный усмехнулся:
- Слава Господу, обошлось. Но кое-кого из разбойничьей ватаги взяли.
- Вы и глаз не сомкнули! Подремать-то хоть дозволят?
Борислав хлопнул меня по плечу:
- А как же без этого! Нынешней ночью сызнова выступать. Айда с нами кашу горячую уплетать! Чую, кухари уж все состряпали. Дух эдакий лакомый на заставе стоит! Изголодался я чего-то…
- Мне бы к Тешате…
- Поспеешь! Тешата нынче пойманных лиходеев допрашивает. А после и сам он трапезничать сядет.
- Верно, - хмыкнул один из дружинных. – Тешата поутру охоч до жирной каши. Эдак сядет, краюху хлеба отломит – и токмо ложка мелькает! Так, други?!
Вокруг раздался дружный хохот. Кто-то выкрикнул:
- Тешата ужо новый обоз снарядил по селениям за снедью, слыхали?
- А что? Заставе голодать негоже! – подхватил тот, первый. – Нешто на пустое брюхо много навоюешь?!
Смешки продолжились, а Борислав толкнул меня в бок:
- Тебе силы нынче надобны, Велимир! Идем, подкрепимся, а после и с сотенным потолкуешь! Сейчас я токмо душу охолону…
Мы вышли на двор, и он направился прямиком к колодцу. Вытащив ведерко студеной воды, дружинный умылся, шумно фыркая, а затем с громким возгласом вылил остатки воды на себя. Я вопросил:
- А взаправду скоро обоз по соседним селениям отправится?
- Вестимо, - усмехнулся Борислав. – Нынче народу-то у нас прибавилось, оттого и запасы истощаются скорее. Муки и зерна уходит куда более, нежели прежде! Да и новый сотенный наш житье впроголодь не жалует. Оно-то и верно: дружину княжью кормить надобно!
- Кого же из кухарей за снедью пошлют?
- А тебе что за нужда?
- Мыслил я у Тешаты добро заполучить на то, чтоб и меня с ними послал. Мне дюже как надобно в деревнях ближних побывать! Сродников своих сыскать хочу.
Борислав почесал затылок.
- Ну, а пошто бы и нет? Пожалуй, и отпустит Тешата.
Я подступился к дружинному:
- А ежели он воспротивится, не замолвишь ли словечко за меня? Скажешь, мол, что с лошадьми я управляться умею, да и выезжал уж с Корепаном прежде…
- Не кручинься, Велимир! Устроим как-нибудь.
- К слову, не слыхал ли ты чего о Корепане-то? Что с ним в Новгороде порешили?
Борислав, промокнув лицо рубахой, надел ее на себя со словами:
- Да чего с ним можно было порешить… на боярском сходе о злодеяниях его толковали… кажись, этот нехристь свое получил…
- В заточении он, никак?
Борислав усмехнулся:
- Да толку его под замком держать? Токмо снедь попусту тратить! Что надобно было, из него выпытали, а там… удавили, вестимо, да и дело с концом!
Я сглотнул ком в горле:
- Нешто удавили?
Дружинный бросил на меня недоумённый взгляд.
- А заради чего князю предателя в живых оставлять? Коли ты запамятовал, так Корепан во́рога на заставу навел, да еще и аккурат на самого Святослава Ярославича! О прочем я уж и не сказываю… яхонт княжеский умыкнул… речи облыжные вел… нешто этого мало, дабы жизни его лишить?!
- Ну, так-то, этого довольно… - пробормотал я.
- То-то. Идем, Велимир, к кухарям! А после к Тешате заглянем.
Сытную кашу с потрохами и большую краюху черного хлеба Борислав улепетнул, и глазом не моргнув. Я же сидел, неохотно помешивая кашу ложкой. Отголоски былой хвори еще блуждали по моему телу, временами вспыхивая под кожей огнем. Тяжкие думы о судьбе родного селения не давали покоя.
- Чего это ты смурной эдакий? – вопросил Борислав, поставив перед собой на стол вторую плошку каши. – Али сызнова худо стало?
Вздохнув, я сознался:
- Пытаюсь свыкнуться с мыслью, что родной деревни больше нету. Вроде я сам и не повинен ни в чем, а все же гложет совесть… ведь, кабы не попал я на заставу, не рассказал о селении своем Годимиру, князь ни о чем бы не прознал! Не отправил бы он вас в леса, не сыскали бы вы моей деревни…
- Блажь это все, Велимир! – вдруг оборвал меня Борислав. – Сам помысли: рано али поздно селение твое все равно сыскали бы! Целая деревня – это не иголка в стоге сена. Времена нынче лихие настали, и князь давно уж задумывал прочесать окрестные леса вдоль и поперек. Недосуг токмо было… но, настал черед и этого дела… пошто себя винишь? Ладно ли жить дикарями, когда вера христианская на Руси воцарилась?
- Не дикари мы… - стиснул зубы я.
- Сам ты сказывал, что старейшина ваш сущим змеем был! Мало ли ты от него натерпелся? Опять же, волхвов он серебром задабривал, дабы те вещали народу волю богов! Облыжно вещали-то! То-то же. Сродни нашему Корепану он был… токмо тот уж ответил за свои дела черные…
- И Лютан ответил, - я крепко зажал ложку в кулаке. – Жаль, я не приложил к этому руку!
Борислав усмехнулся:
- Мне по нраву твоя злость, Велимир! К во́рогу надобно ее испытывать, дабы бить его без помех. Однако твой недруг и без того был повержен, сколь я разумею… судьба наказала его! Он от ран, ты сказывал, помер?
- На охотничьи засеки напоролся… - буркнул я. – В яму ввалился… истек кровью, поганец… несколько дней кряду подыхал…
Вестимо, глаза мои сверкнули таким странным огнем, что Борислав аж замер на пару мгновений, глядя на меня в упор. Потом он, хмыкнув, продолжил есть кашу, а я уткнулся взглядом в стол.
«Это все твоя слабость, Велимир! – мысленно корил я самого себя. – Именно потому ты не добил тогда Лютана своими руками! А пошто слабым быть нынче?! Времена трудные, вокруг полно предателей и вражьих пособников! Выжить может токмо сильнейший… тот, кому неведома трусость и жалость к во́рогу! Вытравить надобно из себя эту жалость, вытравить! Никому нынче мягкосердие не надобно… что мне от него? Одни беды…»
Сокрушенно вздохнув, я нехотя принялся за кашу, не чуя ее вкуса. Борислав, меж тем, уже подчистил коркой хлеба опустевшую плошку и взялся за кисель. Осушив кружку, он с шумом поставил ее на стол и поторопил меня:
- Поспешай, Велимир… идем, заглянем вместе к Тешате.
Сотенный согласился выслушать нас, невзирая на свою беседу с воеводами. Поднявшись из-за стола, он оглядел меня и вопросил:
- Нешто на ноги стал, горемычный? Захаживал уж я к лекарям, толковали мы, когда ты в беспамятстве лежал. Сказывали они, застуды тебя частенько мучают!
- Бывает… - ответил я, ловя на себе любопытные взгляды воевод.
Тешата вздохнул:
- Эх-х… худо, ежели телом-то ты некрепок! У нас на заставе уклад суровый: и в морозы трескучие, и в дождь, и в зной мы службу несем. Дружинные-то народ привычный, но и остальной люд им под стать: кухари, конюхи, древоделы, кузнецы… всякий день работа кипит, всякий день мы при деле! Тут по избам-то не насидишься. Сдюжишь ли, Велимир, на заставе?
- Куда денусь – сдюжу, - тряхнул я головой, хотя сомнения потихоньку начали одолевать мой разум.
И впрямь, мыслил я, что, ежели приступы жара станут мучить меня гораздо чаще? А ежели закончится чудодейственное снадобье деда Прозора? Чем стану спасаться? Дело ведь было не в человеческих застудах. Значится, и на отвары лекарей надеяться не приходилось...
- Коли трудно тебе станет на заставе, - продолжил Тешата, - придется дело иное приискать. Ты ведь гончарному ремеслу обучен, сколь я помню. Вот к нему и воротишься. В окрестных селениях гончарни имеются, потому не кручинься.
Мысль о ненавистной глине была мне противна, и я поспешно переменил разговор:
- Я вот что мыслил… коли отпустишь меня, Тешата, с кухарями за снедью, благодарен тебе буду от всего сердца!
- Пошто вдруг тебе вздумалось? – вскинул брови сотенный.
- Дык… сродников своих сыскать хочу. Чай, народ наш по соседним деревням осел… мне бы людей местных поспрошать – авось, кто чего и слыхал…
Тешата кивнул:
- Ну, добро! Это ты ладно помыслил. Ежели сыщешь сродников – сможешь к ним воротиться… поезжай, я супротив того не стану. Через три дня мы обоз снарядим. Токмо гляди: вначале – дело, а уж после твои надобности.
- Само собой… мне бы поспрошать токмо…
- Будь по-твоему. А нынче ступай к конюхам: я наказал, дабы тебе они приискали дело. Сказывал ты, с лошадьми управляться умеешь: вот и поглядим, так ли это.
- Благодарствую, - я неловко поклонился.
Сотенный хмыкнул:
- А ты, Борислав, пошто здесь? Ступай подремли малость: ночью сызнова в дозор! Эти ваши лиходеи сознались, что давеча наведывались в одно из селений. Поди, награбили всего вдосталь.
- Окромя того, еще и пожгли кое-что! Народу житья нет! – заговорили воеводы.
- Тем паче! – возвысил голос Тешата, и воеводы смолкли. – Надобно будет их шайку сыскать да всех до единого повязать! Смекаете? То-то. В округе эдакие дела творятся, а мы? Нешто народ православный оберечь от бед не сумеем? Какова молва-то о дружине княжьей пойдет? Что князю докладывать станем? И ты, Борислав, мотай себе на ус! Пущай твой отряд дозорный ухо востро держит. Ночью-то особливо! Все, ступайте, недосуг мне более с вами.
Когда мы вышли от сотенного, я с замирающим сердцем вопросил:
- И часто ли разбойники на селения нападают? Мыслил я, народ они не трогают, а токмо грабят. А выходит – еще и жгут избы?
Борислав нахмурился:
- Всякое бывает… обыкновенно грабежом промышляют, снедь-то этим ватагам надобна, дабы прокормиться! Потому обоз с заставы завсегда с отрядом дружинных отправляется: дабы отбиться можно было, коли что. Ну, ты припоминаешь, вестимо…
- Значится, простых людей они тоже убить могут…
- Само собой. Время неспокойное настало, большая часть сил к границам земель новгородских стянута… а внутри, выходит, есть где лиходеям разгуляться… да мы их побьем, Велимир! Время токмо надобно, время.
- Всех разве переловишь… леса вокруг дремучие, есть где схорониться…
Борислав усмехнулся:
- Потому Святослав Ярославич и наказал прочесать лес минувшей осенью! А ты сказываешь, пошто селение твое сыскали… признаться, в этакую глушь вы забрались, что нынче и путь-то туда вряд ли упомню…
- Что уж теперь… нету больше моей деревни, - мрачно отозвался я. – Бедный народ… как помыслю, что люди наши целыми семействами себя в избах пожгли – дрожь пробирает!
- В этом я с тобою согласный, - кивнул Борислав. – Пошто они эдакий грех сотворили – уразуметь трудно! Ладно бы старики безумные новой жизни воспротивились, а то – детей малых не пожалели… себя не пожалели… нет, ты что угодно, Велимир, сказывай, а дикий у вас народ…
Я хотел было возразить, но смолчал. Заради чего мне было вступать в спор? Заради веры, коей в душе уже не осталось? Прежде я чтил Велеса наравне с остальными жителями деревни, но теперь все переменилось. Я и сам более не ведал, во что мне веровать… на свете существовало Добро и Зло, это я прекрасно сознавал. Однако ж в моей жизни Зло встречалось чаще, чем того хотелось бы… где же было то самое равновесие, о коем сказывал дед Прозор?
Завидев, что я сник, дружинный опустил свою тяжелую руку мне на плечо.
- Не горюй, Велимир! Господь милостив… веру тебе православную принять надобно, тогда и полегчает на сердце…
- Вот еще… - буркнул я. – И без того проживу как-нибудь… да и чем ваш Бог лучше? Пошто мне до́лжно в него уверовать?
Борислав вздохнул:
- Коли хочешь вести жизнь праведную, душу свою спасти и одним целым стать с народом нашим…
Я бросил на него взгляд искоса и ничего не ответил.
- Все сладится, Велимир… авось, и сыщешь своих сродников… ну, ступай далее, а я – в избу, подремать маленько. Положа руку на́ сердце, с ног валюсь от усталости! А нынче снова в дозор… да еще поупражняться поспеть надобно… свидимся!
Борислав шмыгнул во двор, а я поплелся к конюхам с тяжелым сердцем.
Спустя три дня, как и обещал Тешата, обоз по соседним селениям был снаряжен. Отправились мы до́ свету, едва посинело небо на востоке. Целый отряд дружинных был выделен нам на защиту, однако то были все незнакомые мне воины. В моем распоряжении оказалась собственная повозка, запряженная спокойной каурой лошадкой.
Все складывалось вполне себе благополучно: день обещал быть ясным и жарким, дорога оказалась сухой, не размытой дождями, благо их в минувшую неделю не было вовсе. Невзирая на это, странная тревога не покидала меня.
В первых двух селениях мы нагрузились зерном и корнеплодами. Я порядочно набил свою повозку, но места еще оставалось довольно. На беду, местный народ не ведал ни о каких язычниках, явившихся из лесу. В голову мне полезли отчаянные мысли.
«Нешто облыжно сказывал Борислав, будто народ наш по деревням разбрелся? – недоумевал я. – Нешто тогда никого не осталось? Да не может такого быть! Не стал бы он врать мне в глаза, не стал… не таков Борислав!»
В третье селение мы прибыли аккурат к полудню, когда в природе царило истинное пекло. Покуда одни деревенские мужички толковали с кухарями, а другие – таскали мешки с мукой, я подловил молодого безбородого паренька и вопросил:
- Друже, скажи – не слыхивали вы о язычниках из лесной деревни? Минувшей осенью княжья дружина селение в чаще сыскала, и селение то погорело. Оставшийся народ по деревням вроде как разбрелся… я сыскать сродников своих хочу! Авось, к вам кто прибился?
Парнишка окинул меня любопытным взором и ответил, сплюнув сквозь зубы в траву:
- Ну, есть тут одни… уж не ведаю, твои ли сродники…
У меня перехватило дыхание.
- Взаправду? Где сыскать их?! – я схватил его за рукав.
Тот, высвободившись, вопросил:
- А ты сам, никак, из этих, безбожников? Это как же на заставу ты угодил?
- Было дело… случилось, и угодил. Сказывай, где сыскать мне их?!
Парнишка пристально оглядел меня с головы до пят и ткнул пальцем куда-то в сторону леса.
- Туды ступай. Крайнюю избу они заняли, брошенную. Подлатали, однако: поди, не хуже наших стала!
Хлопнув его по плечу, я опрометью кинулся на край деревни. Сыскать эту избу было немудрено: она стояла на отшибе, обнесенная свежей изгородью, с крыльцом, глядящим на лес. Обежав вокруг изгороди, я отворил ворота и оказался на дворе. Там не было никого, окромя щиплящих траву коз да разгуливающих рыжих кур. Полуденный зной лениво разливался повсюду; в небе не было ни облачка. Я застыл на пару мгновений посреди двора, пытаясь унять стучащее в груди сердце. Токмо стрекотание кузнечиков и жужжание насекомых нарушало царящую на дворе тишину.
Вдруг дверь избы отворилась, и в тот же миг все внутри у меня оборвалось. На крыльцо вышла Весняна – босая, в легкой рубахе и яркой понёве, держа за ручку такого же босоногого мальца. Старенький передник не скрывал ее заметно округлившийся живот, из чего я смекнул, что скоро она станет матерью сызнова.
- Весняна… - едва слышно прошептал я, внезапно утеряв голос.
Ноги мои подкашивались от волнения, и я сделал шаг навстречу своей прежней жизни. В это мгновение Весняна подняла на меня глаза…
Назад или Читать далее (Глава 90. Встреча с прошлым)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true