Все главы здесь
Глава 80
В прихожей Вороновых пахло валерианой. Любовь Петровна, придя домой, хотела плеснуть себе вина, но приняла более мудрое решение и измерила давление.
Оно зашкаливало, и потому она выпила валерианки. Звонок раздался настолько неожиданно, что она испугалась и поспешила открыть.
— Ого! — Роман потянул носом. — Неужели Любовь Петровна употребляла не вино и даже не коньяк, а валериану?
— Сама удивляюсь, — покачала она головой. — Заходи, Рома. Жду тебя как Бога.
— И напрасно. Я не он! — Роман внимательно посмотрел на любовницу: видавший виды, но видимо очень уютный домашний халат в цветочек, волосы небрежно собраны в пучок, из которого выбились пряди. Макияж имеется, но он не безукоризненен, как обычно к его приходу, глаза без уверенности в своей неотразимости. Да и неотразимости-то никакой нет, а лишь бледность и тревожные, воспаленные глаза.
Роман остановился на пороге на секунду, не узнав в этой женщине свою Любовь Петровну, чье имя в клинике произносят почти с почтением. И все мужчины-ординаторы мечтают о любви с ней. Но она предана только ему, Роману. Он всегда гордился этим обстоятельством. Но теперь, видя такие перемены в своей женщине, он содрогнулся. Неужели это она?
— Заходи, Рома, — сказала она хрипло, отступая в глубь квартиры. — Ты даже не представляешь, что происходит.
Он вошел, закрыв за собой дверь. Любовь Петровна пошла в комнату, обернулась, пошатнулась, схватилась за спинку стула и резко, почти выкрикнула:
— Мой сын сошел с ума! Он женился на… — она запнулась, сжав губы, — на прости тутке! Он знает об этом и спокойно мне говорит. Я знаю, мама! Надя от меня ничего не скрывала. Мало того, это не обычная, а валютная прости тутка. Нет, Рома, ты слышишь меня?! Это неслыханно! Что мне делать, Рома? Что мне теперь делать?!
Роман посмотрел на нее спокойно, без удивления. Подошел к бару, налил себе добрую порцию виски, хотел разбавить содовой, но передумал и выпил залпом.
Любовь Петровна следила за каждым его действием.
Заметив такой интерес к себе, он протянул бутылку в ее сторону:
— Будешь?
Она мотнула головой словно заезженная лошадь.
Он не сел, просто встал напротив, глядя в ее глаза — без интереса, без жалости.
В его лице не было ни тени волнения, только усталое, человеческое понимание.
— Любовь Петровна, — сказал он тихо, — ничего делать не надо.
— Как это — ничего?! — почти вскрикнула она. — Он ведь… он губит себя! Ты понимаешь?
— Нет, — перебил Роман все тем же ровным голосом. — Он спасает себя.
— Что? — она не поверила.
— Он выбрал женщину, которую любит. И оставь их в покое, пожалуйста, — спокойно повторил он. — Не ожидал я, что он все знает. Но раз знает, значит его все устраивает. Отступись, пока не разрушила окончательно все, что у тебя еще осталось.
Она будто не расслышала, медленно опустилась в кресло. Роман подошел к окну, посмотрел на вечерний город — серый, мокрый, пустой.
— Ты сильная, Люба, — сказал тихо. — Но на этот раз сила тебе не помогла. Отступись. Ах да! И еще! Выпиши ты ей этот злосчастный диплом, Любаша.
— Но ты же знаешь…
— Знаю! Ты все можешь! Выпиши. Настоятельно рекомендую. Люба, все обернулось по-другому. Совсем по-другому! Твоего сына можно уважать, а можно презирать. Но в одном ему не откажешь — он умеет любить. Это любовь, Люба. Понимаешь? Не ты, не я не знаем, что это такое. А вот твой сын знает. Завидую я ему. Смелый, мудрый, великодушный.
Он смерил ее взглядом, взял плащ, надел, задержался у двери.
— Я скажу тебе так: если хочешь сохранить хоть крошку уважения сына — молчи. А я пошел. Ты сегодня ни к чему не годна. Ложись-ка и отдохни хорошенько… а то совсем видок ни к черту у тебя, душа моя.
Он вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка. И только после этого Любовь Петровна позволила себе опустить лицо в ладони.
Слезы не текли — просто дыхание стало неровным, как у человека, который впервые понял, что битва проиграна навсегда.
…Прошла неделя. Любовь Петровна делала все как обычно: вставала по будильнику, варила себе пару яиц всмятку и кофе. Потом шла на работу, делала плановые и неплановые операции, давала нагоняй медсестрам. Все как обычно. Но сына и Романа она так больше не видела и не слышала.
И вот раздался звонок на городской телефон. Неожиданно — в тот час, когда она обычно пила чай перед сном и бездумно смотрела в окно.
— Мам, привет, — голос Олега звучал спокойно, почти нежно:
— Мы завтра Надю с малышом забираем. Хочешь с нами?
Последнюю фразу Олег произнес безнадежно.
Она застыла, прижимая трубку к уху. Мгновение — и будто кто-то холодной ладонью ударил по щеке.
Сердце дернулось. Перед глазами вспыхнуло воспоминание — слова Романа, сказанные спокойно, почти устало: «Если хочешь сохранить уважение сына — молчи».
Любовь Петровна медленно вдохнула, поправила волосы, будто ее кто-то мог видеть.
— Знаешь, Олежек… — произнесла ровно. — Я, пожалуй, не смогу. Что-то давление скачет… у меня эти дни.
— Мам, да ты что? А какие цифры?
— Высокие, Олежка, высокие.
— Мам, ну ты береги себя! Покажись Оксане Владимировне. Пусть назначит что-то.
— Уже, уже, Олежек.
— Мам, я заеду.
— Конечно, конечно, — поспешно ответила она. — Передавай всем привет от меня.
Трубка щелкнула. Любовь Петровна еще долго сидела, глядя в отражение на стекле — чужое лицо, осунувшееся, с тусклыми глазами. И впервые почувствовала не гнев и не обиду, а пустоту.
«Да где ж Валерка-то болтается? Вот он бы меня понял! А Ромка что? Не его сын. Вот ему и все-равно!»
…Чуть прохладный воздух будто цеплял за щеки, за уши. Вроде еще осень, а морозно. Того и гляди снег выпадет. Сибирь все же.
Перед роддомом стояли машины, у входа на лавке — цветы, пакеты, шары.
Олег, в строгом черном пальто, стоял чуть впереди, и когда двери открылись, он даже шагнул навстречу — будто сердце само толкнуло.
Надя вышла, чуть уставшая, но красивая и такая трогательно милая. Следом медсестра, прижимая к груди крошечного, завернутого в белое и голубое ребенка.
Таня с Кириллом, взволнованные, Анжела, раскрасневшаяся, с огромным животом, и Лева, сияющий, будто этот малыш тоже их: все кинулись к Наде.
Но Олег конечно же был первым. Он осторожно обнял Надю, как самое дорогое, что у него было, посмотрел в ее лицо — светлое, усталое и счастливое.
— Ну что, мамочка, домой? — шепнул.
— Домой, — улыбнулась она.
Олег принял из рук медсестры ребенка — бережно, осторожно. Ей взамен Лева вручил цветы и коробку конфет.
Анжела, не выдержав, всхлипнула:
— Гляньте на него, какой крошка! А носик — точь-в-точь как у Надюшки.
И вдруг пошел легкий снежок. Он мягко и нежно садился на одежду и волосы. Все посмотрели вверх.
— Ну вот и зима!
— Давайте быстрее по машинам.
— Хорошая примета. К богатству. Валерик богатым будет.
— Пусть здоровым будет.
— Ну вот, — сказал Кирилл Андреевич, открывая дверцу машины. — Вся семья в сборе. Поехали.
Малыш тихо посапывал и причмокивал. Надя с Олегом с любовью посмотрели друг на друга.
— Олег… — начала она чуть виноватым тоном.
— Надь, не надо. Это наш с тобой сын. Воронов Валерий Олегович. Вот и документ об этом имеется.
Олег вынул из кармана свидетельство о рождении.
Надя прикрыла глаза и прижалась к мужу:
— Спасибо.
Анжела, садясь в машину, улыбнулась:
— Вот и пошел счет новым детям. Еще чуть-чуть — и наш черед. А потом снова твой, Надька.
Все рассмеялись, машина тронулась, Надя оглянулась на здание роддома — без страха, без горечи, только с благодарностью.
…А Любовь Петровна тем временем сидела в своей кухне, неподвижно, слушая, как капает вода в раковине. Одинокая, никому не нужная женщина.
«А Рома? — встрепенулась она. — Нет, Ромка меня любит. Точно любит! Столько лет со мной. И никого у него больше не было так же, как и у меня! Только он! А Валерка? А что Валерка? Только для зачатия нужен был. Эх, надо было сразу с ним рвать. Родила, и сразу надо было…»
…Они ехали недолго. Малыш спал, прижимаясь щекой к Надиной груди, и только иногда вздыхал, будто ему что-то снилось.
— Олег, а малышам снятся сны?
— Снятся, Надь. Потому что сфера бессознательного уже имеется. А вот сознание только начнет формироваться.
Шофер, нанятый Олегом, вел машину осторожно, с какой-то почти священной сосредоточенностью. Он все время поглядывал в зеркало — не на дорогу, а на Надю, на крошечный сверток в ее руках.
Таня с Кириллом ехали следом в другой машине, Анжела с Левой — с ними, и казалось, весь город улыбается, провожая взглядом машины, как улыбаются счастью, которое не требует слов. Машина Нади и Олега была украшена голубыми и белыми шариками. А сзади надпись — «Спасибо за сына, любимая!»
Татьяна Алимова